Читаем Берлин полностью

Я постояла в тени входной арки у двери Милоша, пока пот не высох под рубашкой, затем позвонила в дверь. Он жил на шестом этаже, так что я снова промокла, взобравшись по лестнице. Они с другом жили вдвоем на этой лестничной площадке и завесили картинками всю стену. Я рассматривала их, снимая обувь, чтобы найти бывшую Милоша. Одна девушка была почти на половине фотографий с ним. Невысокая кудрявая брюнетка. У нее была очень большая грудь, а кожа была белой, как сливки. Но не уверена, что это была именно Ядвига. Стена была увешана утонченными андрогинными лицами, дюжинами возможных Ядвиг, я не смогла больше смотреть на нее и постучала в дверь.

Мне открыла хрупкая бледная девушка.

– Эм, я подруга Милоша. Можно его? – произнесла я, запинаясь, на ужасном немецком.

– Ты Дафна? Он в ванной, проходи.

Она была куда миниатюрнее меня, со светлыми ресницами и блестящими влагой глазами.

– Я Дафна!

– Я знаю, я Грэйси.

– Очаровательное знакомство! Как ты?

– Хорошо.

– Правда?

Иногда я веду себя странно, говоря по-немецки. Пара заученных фраз просто выстрелили из моего рта, пока я не успела приноровить к ним язык или адаптировать их к ситуации. Неуклюже было назвать знакомство «очаровательным», неуклюже было рявкнуть «как ты?» едва знакомому человеку и настаивать, чтобы она душу передо мной вывернула. Однако пару секунд спустя она ответила с характерной берлинской прямотой.

– Мне довольно грустно, потому что кошка моей подруги сегодня окотилась, но все котята умерли.

Немного жалко. Но ведь я никогда не любила кошек. Мне претит их отрыгивание шерсти и постоянная отстраненность; они просто как мохнатые ящеры. Хотя Прингла я любила. Он был исключением. Я часто думала, как он там, и надеялась, что Сесилия хорошо о нем заботится. Эта преувеличенная реакция выдавала чувствительность натуры Грэйси, о чем мне позже сказал Милош. Она была эмоционально хрупкой девочкой из тех, кто слушает фолк и носит ситцевые платья в стиле 1970-х, а не Берлина 2017-го.

– О, какой кошмар! Мне так жаль!

– Все в порядке, – ответила она, скрестив бледные ручки на груди. Милош вышел из своей комнаты.

– Nа? Жарковато, да? – спросил он, обняв меня. – Вы уже познакомились?

– Да, – ответила Грэйси и убежала в свою комнату, без сомнения, не желая мешать нашему романтическому вечеру.

– О чем вы говорили? – спросил он меня.

– О котятах ее подруги.

– О да. Так жалко. Просто кошмар, – закивал он печально и без следа иронии. – Я приготовил ужин, но, может, прогуляемся сначала?

Как и в день встречи в Темпельхофер-Фельд, и вечером, когда мы сидели под дождем в открытом кинотеатре, третье свидание с Милошем было как сон наяву. Самые типичные вещи казались посвящением в новый ритуал. Мы прогулялись совсем чуть-чуть, прошли мимо Бергхайна в небольшой парк, сели и говорили, оперев локти на колени, склонив головы на плечи, не думая, чья конечность кому принадлежит, создавая общую собственность из наших тел. Я, как и всегда, говорила больше него, мы пили радлеры. Мои воспоминания о нем ничего не приукрашивают – нам было очень хорошо. Мы были очень милыми и близкими, отлипнуть друг от друга не могли. Думаю, именно в тот вечер появился один из наших обычаев. Прогулка, соленые семечки, радлеры и нарративная игра, которую мы прозвали die allerbesten Menschen Spiel («лучшая игра в персонажей»). При каждой встрече мы рассказывали друг другу о самом интересном персонаже, которого встретили с последнего свидания. В первый раз у него был очень хороший вариант. Как-то они с его другом Молочником[37] шли по улице и почувствовали запах жареного фундука. Они попытались найти источник запаха, но тут через балкон второго этажа перегнулась старушка и позвала их на Nussecken, «нуссекен», треугольное печенье с орехами и в шоколаде. Немцы просто без ума от этой сладости. Он попросил еще одну штучку с собой и теперь вытащил ее из рюкзака.

– Для тебя взял, попробуй.

Я отломила уголок и попробовала.

– Ммммм… как вкусно, напоминает шоколадный крамбл. – Я откусила еще раз и выкинула остальное, пока он не смотрел.

Конечно, мне было стыдно, учитывая, сколько сил и заботы он вложил, чтобы угостить меня этим. В этом и состояла вся абсурдность моей зависимости. Из-за нее я морила себя голодом любви и привязанности, которых так жаждала. И я знала, что творю, но не могла остановиться.