Читаем Берлин полностью

– Но ты ведь в курсе, что такое микродозинг, да?

Да, я была в курсе. Гугл-Грег рассказал. Он брал маленькие щепотки волшебных грибов или разведенных в воде ЛСД каждый раз, как собирался работать над диссертацией или «встряхнуть математику».

– Да, конечно.

– Хорошо, видишь вот это? – Она указала на что-то в шкафчике. – И вот это? – Она ткнула куда-то в холодильнике. – Вот тут есть либо ЛСД, либо грибы. Можешь, конечно, взять, но, если у тебя нет опыта с психоделиками, приготовься к нехилому трипу.

Она заметила мою обеспокоенность и торопливо нарисовала на банках и бутылках с галлюциногенами смайлики. Скоро ей пришлось попрощаться, чтобы успеть на электричку до аэропорта, она крепко обняла меня и сказала писать ей в случае, если мне что-то понадобится.

Я разобрала вещи, стараясь не нарушать обстановку своими уродливыми мятыми вещами. Я переставила всю еду и напитки, которые оставила Касс, на две нижние полки холодильника и пообещала себе ни за что не трогать их ни при каких условиях. Я не верила, что она в точности помнит, где было ЛСД, а где его не было. Употребить психоделик для меня как и проглотить стекло – один из самых больших в мире страхов. Я уже была вне себя от голода, но зареклась прикасаться к еде Касс. Я набрала ванну, умыла лицо с черными точками пастой Касс с морской солью, которая пахла мохито. Нанесла глиняную маску Касс и помассировала лицо ее средиземноморским скрабом. Прополоскала рот ее бирюзово-голубым ополаскивателем и сплюнула пену. Воспользовалась ее очищающим маслом для лица с расторопшей и взяла поносить одну из ее белых футболок со своими розовыми шортами. Я хорошо выглядела, особенно в приглушенном освещении ее квартиры. Не как Титания, царица фей, но могла бы сойти за Горошка или Паутинку – одну из ее феечных шестерок.

Мой временно приподнятый настрой снова рухнул, стоило мне выйти из квартиры. С момента взлома у меня были постоянные перепады настроения. Меня мотало и качало между экстазом и отчаянием со страшной амплитудой и увеличенной частотностью. Эти колебания повлияли на мое отношение к городу. В хорошие дни я любила Берлин до последней детали. Даже мусор: сломанные пылесосы, ершики для унитаза, банки из-под мороженого, – все было нарядным и радостным. Счастливый мусор как остатки после крупного банкета. В такие дни я ни слова не скажу против берлинцев. Я любила всех и каждого. Бомжи в метро казались мне достойными и стойкими, даже мальчишки с мудреными стрижками и в белоснежных кроссовках мне нравились. Мне нравилось даже, когда на меня пялились прохожие мужчины, и казалось, будто их взгляды опускаются на мои икры и тыльные стороны коленок столь же воздушно, как пчела опускается на цветок. Как цивильно мы сидели в кафе, пили радлеры, говорили tschüss и сортировали мусор, когда глубоко внутри мы были дикими молодыми животными, способными на настоящий хаос.

Но стоило настроению смениться, как мое отношение к городу также изменялось. Я ощущала себя так, будто вышла из многомесячного запоя. В такие дни я ненавидела Берлин и видела лишь нищету и разрушение. Я замечала все ужасы человеческой жизни и собирала их в букет, чтобы усилить мою ненависть к этому месту. Гулять по Кройцбергу было все равно что ходить по стройке, на которой заправляют невменяемые преступники. Было так жарко, грязно, воздух на вкус был словно выхлопы старого дизельного авто. На улицах было полно неадекватных извращенцев, чье место в тюрьме. Зачем они вообще шляются тут целыми днями? У них что, РАБОТЫ нет?! Да, у меня тоже не было работы. Но я просто была в затянувшемся академе. Я не такая, как они!

День моего переезда стал знаменательным. Устроившись у Касс, я пошла на станцию, злорадно занимая столько тротуара, сколько могла, так что велосипеды не могли меня объехать, кидала пошлые взгляды на пялившихся на меня мужчин и на непялившихся тоже. Ненавидела их одинаково и за объективацию, и за то, что они не нашли меня достаточно привлекательной для объективации. На станции было полно мокрых пятен. Запах мочи был так силен, будто обходил нос и проникал сразу в желудок. Две минуты до поезда. На Германплац в вагон зашла исхудалая женщина. От нее пахло компостом, ногти были длинными и желтыми, а на подбородке засохло что-то похожее на йогурт – омерзительно. Когда она спросила, есть ли у меня мелочь, я на нее даже не глянула, только слегка мотнула головой, чтобы уяснить: я в Берлине достаточно давно и зачерствела к таким жалким существам.

Я сошла на Остабанхоф и двинулась к квартире Милоша на улице Парижской Коммуны, одергивая по пути низ рубашки, которая задралась и застряла между ягодиц, стараясь выглядеть расслабленно. Я то и дело смотрела в «Гугл-карты», чтобы убедиться, что я иду в верном направлении. Район был вполне типичным для обойденного джентрификацией старого Востока – пробки, никакого шарма, улицы застроены многоэтажками, огромные заброшенные склады. Здание Милоша выглядело на этом фоне необычно: элегантный Altbau, то есть старый дом, втиснутый между мрачными брутальными зданиями.