То была слабая попытка с достоинством сбежать: известны нам, интелям, все ваши бандитские якобы хитроумные уловки – пройдемте, жертва, из машины душегубов к машине душелюба, на минуточку, кое- что взять… я злодеев погубил, я тебя освободил, будь послушен! Известны, известны уловки! Все вы заодно – что группа захвата, что одиночка перехвата. Насильно втиснуть интеля в микроавтобус, дабы он уже по доброй воле, пугливо озираясь, уселся в «девятку» с благорасположенным к нему дундуком. Хорошо-хорошо, он по доброй воле, но если дундук действительно благорасположен, то… очки бы взять запасные, тут неподалеку, в институте. Сбегаю, а? Не сбегу…

Не сбежит. Безвольно-добровольно побрел с Колчиным. Безвольно-добровольно переминался, пока Колчин забирался внутрь, нашаривал на заднем сиденье футляр с шаолиньской доской «Инь-Ян», пока Колчин выбирался, ставил на сигнализацию.

– Меня с нею потом выпустят? – спросил Колчин.

– Выпустят… – отозвался Лозовских, даже не взглянув. Просто слово заманчивое: выпустят! И тебя выпустят, и меня… меня ведь выпустят? Ай! Мы что, в самом деле туда уже идем, к ИВАНу? Не в логово на машине «освободителя»? Выпустят?..

А, нет, не лукавил – извлек на ходу полупустую оправу из бокового кармана куцей куртки, сардонически хмыкнул: так и знал, раздавили!

Очки, молодой человек, надо на носу носить, не в куртке. Но что да, то да, – это их не спасло бы, когда мыльниковская гвардия налетела на полузрячего фигуранта. Брякнулись бы сразу на асфальт – вдребезги.

– Сейчас, – ненужно объяснялся Лозовских, ускоряясь по мере приближения к ступенькам института, – сейчас я только очки найду. У меня в столе – вторые, запасные, другие.

Колчин шел следом. Вроде конвоира. Но когда они оказались в вестибюле ИВАНа, из ведущего стал ведомым, – Лозовских приободрился, дома и стены помогают: этот, который сзади, ладно уж, со мной! не отставай, заплутаешь!

Слева – вахта, справа – вахта. Слева – археологический институт, справа – востоковедения. Процедура выдачи ключа. Коридор. Лестница. Лестница. Лестница. Могучая дверь, укрепленная еще и раздвижной решеткой. Тибетский фонд.

16

Очки меняют лицо. Общеизвестно. Однако не до такой же степени! В беспощадном детстве очкариков унижают «профессором». Почему-то кличка (звание?) «профессор» очень обидна в беспощадном детстве. Возможно, из-за несоответствия: мал-глуп, а в очках, будто стар-мудр. С годами гордость очкарика, если тот и в самом деле пошел по научной стезе, становится паче унижения: я-то профессор, а вы? толпа? недоумки? быдло? Кто матери-истории ценен? Башковитый интеллектуал? Или рядовой дуболом? Или мелкий торгаш?

Святослав Михайлович Лозовских, откопав в столе запасные очки, нацепив, разительно преобразился. Было теперь не какое-то там небритое лицо кавказской национальности, был теперь лик библейской принадлежности. Робейте, недоумки!

Колчин отнюдь не оробел, но отдал дань – перед рукописями Колчин, сказано, благоговел. А тут их столько! И таких!

Он предоставил Лозовских время и место отвлечься от уличного инцидента и самоутвердиться:

– О-о, да тут у вас… Ого!

Стеллажи заполняли комнату вдоль и поперек, ксилографические доски, а также древние «блокноты-недельки» с тесемками теснились на стеллажах – волосок меж ними не просунуть.

– А у меня – вот… – он осторожно вытряхнул, постукивая пальцами, шаолиньскую доску из футляра-пенала. – Что вы про нее скажете? – имитируя робость недоумка перед профессором.

– Ну, что скажу… – пренебрежительно скривился Лозовских, как юбиляр, которому преподнесли роскошный «адрес» тисненой кожи с золотым конгревом, только у него, у юбиляра, эдаких «адресов» – вагон и маленькая тележка, нет бы чего пооригинальней! – Доска. Шаолинь. Каллиграфия очень приличная. Научная ценность… относительна. Это все, что вы хотели мне показать?

Колчин удрученно повел плечом: все, извините, осознал, что мое все – полное ничто по сравнению с содержимым Тибетского фонда питерского ИВАНа.

– Я-то думал!.. – с превосходством не закончил фразу Лозовских.

Конечно! Он думал, Колчин привез с собой минимум «Книгу черных умений» – непонятные места перевести.

Лозовских, что называется, оттягивался после уличного инцидента. Он принялся вещать о том, чему был если не хозяином, то распорядителем. Вещать не тоном увлеченного идиота, полагающего заразить собственной увлеченностью дундука, который проявился в достаточной мере на набережной с инсценировкой похищения-освобождения. Вещать он принялся враждебно-лекторским тоном: вот сколько здесь всего, вот насколько обширны и глубоки мои познания, вот до какой степени интель выше дуболома, вот на кого и на что покусился дундук, только и умеющий сёрикены метать. А Лозовских умеет бисер метать, знает он, знает, сколь безнадежно метать бисер перед… перед теми, кто интеллектом не вышел. И эту безнадежность тоном педалирует – обладающий хотя бы зачатками интеллекта почувствует разницу! Лозовских оттягивался, продлевая и продлевая обзорную лекцию, отодвигая на потом основной вопрос, который все не задавался и не задавался: Инна?!