— Сержант! — Но тут Фокин увидел, что Даша отходит от него, и сразу забыл о Попове. — А вы разве не будете меня умывать?

Даша умыла его, но, боясь, что она сейчас отойдет, Фокин торопливо заговорил:

— Дарья, вы надеетесь прожить вдвое дольше меня? А я, признаться, думал, что никому из нас не прибавиться ни годочка.

— Почему? — удивилась Даша.

— Даша, иди сюда! — скомандовала Катя. — Хватит, надо прекратить этот разговор. — И с глубокой печалью в голосе она сказала Фокину: — Нехороший вы человек, Эдуард Леонтьевич.

— Я не очень нуждаюсь в вашей оценке! Да и не вам меня судить.

— Я присоединяюсь к мнению товарищей, — сказал Иван Васильевич, стараясь быть как можно спокойнее.

— Я тоже…

— Сержант!

— Нехороший вы человек, вас прямо тянет ко всему недоброму, и мысли у вас недобрые… — Даша даже начала заикаться от волнения. — Вы нехороший человек, и предчувствия у вас нехорошие!

— А я и не стараюсь казаться вам хорошим… Нет у меня такого желания.

С усилием держа на весу бак, клубящийся белым горячим паром, вошел Тогойкин, ловко поставил свою ношу, вытер рукавом пот со лба, сорвал сползшую на затылок шапку и начал ею обмахиваться.

— Иван Васильевич! — сказал он. — После чая мне надо бы сходить посмотреть местность.

— Да? А надолго? Может, с Васей вместе пойдете, чтоб веселее было?

— Васе уходить нельзя. На него костер остается, да и здесь он чем-нибудь поможет. Я часа на два всего…

II

Николай Тогойкин пробирался между молоденькими лиственницами, покрытыми снегом, и вдруг остановился как вкопанный. Следы, человеческие следы, люди тут утоптали снег… Вот тоже обрадовался! Ведь он стоит на том самом месте, где они спасали Иванова. Вон они, эти деревья. Ой, до чего высоко он висел! Как только он жив остался!

И Тогойкину показалось, будто он явственно видит, как вылетел Иванов из разбившегося самолета. У него даже в ушах зашумело и на какой-то миг закружилась голова. Он покачнулся и уперся рукой в кучу валежника. На него посыпалась снежная кухта. Тогойкин поднял голову и увидел висевшую на дереве веревку. Э-э, да это та самая веревка, которой они оттягивали дерево, спасая Иванова!.. Николай принялся очищать от снега валежник и развязывать узел. Почему-то ему очень захотелось немедленно отвязать эту забытую веревку, которая им так тогда помогла, и показать ее всем. Оказалось, это совсем не просто, уж очень крепко затянулся узел.

И еще ему захотелось увидеть сейчас, немедленно Иванова, чтобы удостовериться, что он действительно жив, что он слышит, видит, говорит… И еще Николай испытывал необыкновенную потребность сказать Даше и Кате, этим чудесным девушкам, самые ласковые на свете слова, да и вообще всем, всем своим новым товарищам ему нужно было сейчас сказать что-то теплое, доброе, бодрящее.

Он уже повернул было обратно, но тут же остановился в нерешительности. А что же он все-таки им скажет? Он прибежит и скажет: «Приветствую вас, товарищи! Все мы будем спасены!» Нет, этого делать нельзя. Даже невиннейшее «с добрым утром» было встречено недовольством Фокина. А если тихо войти и спросить у Иванова: «В какую сторону мне идти?» Нет, это тоже не годится. Что может подсказать лежачий человек? Ну, а если зайти с таким видом, будто еще никуда не уходил, и спокойно спросить: «Катя и Даша или хотя бы вы, мужчины, Вася и Семен Ильич, не пойдете ли со мной?» Нет, это просто глупо. Ведь он сам отказался от провожатых. Да и действительно, у всех, кто двигается, полно забот. И вообще, людям покажется, что он боится идти один…

Вот если бы он не размышляя вернулся, могло бы все получиться как нельзя лучше. А теперь, когда он столько времени потратил, взвешивая все «за» и «против», нагромоздилось столько препятствий, что стало ясно — возвращаться не надо, нельзя…

Он побрел по снежной целине, взяв направление в ту сторону, откуда летел их самолет. Прошел немного, обернулся назад. Сквозь деревья виднелся дым костра. Временами он редел, потом снова становился гуще и устремлялся вверх. Очевидно, Вася подбрасывал хворост. Почему-то захотелось увидеть не только дым, но и самый костер. Он свернул в сторону просвета, мелькавшего между лиственницами, и вышел на северный край поляны. Попытался взобраться на сугроб, наметенный ветром у опушки леса, но провалился по самые подмышки. Это не остановило его. Зачерпнув в валенки снегу, он хотя и с трудом, но все-таки взобрался на сугроб. Вершина была настолько отшлифованной, что напоминала дно перевернутой фарфоровой тарелки, даже следа от валенка не оставалось на ней.

Как он и предполагал, фигура Васи Губина маячила около костра. Тогойкину захотелось крикнуть, и он вдохнул полную грудь холодного воздуха, но раздумал и с шумом, медленно выдохнул. Если издали послышится крик, усиленный и отраженный эхом, люди в самолете разволнуются, сначала обрадуются, потом огорчатся.