— Так-то оно разумнее будет, — пробормотал Коловоротов, сидевший на полу и тихо поглаживающий обеими руками распухшее колено. — Другое дело, когда доедем каждый до своей работы…

— А мы, военные, всегда остаемся военными! — Фокин опять посмотрел на Иванова, надеясь, что уж с этим-то доводом тот, наверно, согласится. — По-моему, так.

Все невольно ждали, что скажет Иванов.

— По-моему, тоже… — Иванов откашлялся. Он охрип от долгого молчания. — Да, военный — это не только профессия, но и обязанность.

— Вот-вот! — охотно отозвался Фокин, решив, что наконец-то с ним согласились, и, тяжело вздохнув, добавил: — Самая трудная обязанность…

— Военнообязанный, — медленно произнес Иванов. — Профессия и обязанность, — повторил он. — Но ведь самая высокая, самая священная обязанность для всех нас — это… это — быть человеком, советским человеком…

— Политика! — засмеялся Фокин.

— Да, политика, товарищ Фокин! Трудная обязанность, говорите вы. А разве у педагога, у врача легкие обязанности?

— Не учителя побеждают врагов, а военные.

— Военные, которых воспитали учителя. И они, кстати, воюют. Вы слишком часто, капитан Фокин, напоминаете всем, что вы военный. Можно подумать, что вы, став военным, оказали кому-то этим фактом большую любезность или принесли себя в жертву. А сейчас тысячи людей в военной форме погибают, не думая о своих заслугах, без громких слов, без пышных фраз.

— Опять политика! — Фокин страдальчески вздохнул и отвернулся.

— Постарайтесь, товарищи! Авось удастся, — сказал Попов Тогойкину и Губину.

Весь этот день Тогойкин, Губин и едва державшийся на ногах старик Коловоротов провели под открытым небом, пытаясь наладить рацию. Стажер бортмеханика Вася Губин то и дело вбегал в самолет, садился на корточки перед Поповым и что-то показывал ему, о чем-то расспрашивал. Пока Вася консультировался с Поповым, Тогойкин заготовлял топливо для ненасытного костра, — ведь надо было поддерживать огонь круглые сутки.

Оторвавшись от костра, он вместе с Коловоротовым вывинчивал и завинчивал какие-то винтики по указанию Васи. Кончики перочинных ножичков загнулись, притупились, соскальзывали, раня пальцы. К вечеру не осталось у Николая ни одного не перевязанного пальца на левой руке.

— Ежели ты, парень, останешься без руки, мы все пропадем, — сказал Коловоротов, желая отстранить Тогойкина от этого дела.

Он даже пожаловался Попову. А потом понял, что без Тогойкина не обойтись. У самого-то Коловоротова пальцы неподатливые, не могут удержать мелкие винтики, да и глаза туманятся… Недаром, знать, на его плечи падал снег шестидесяти пяти зим…

Так они мучились целый день, и ничего у них не вышло. Когда спустились вечерние сумерки, решили прекратить работу.

Фокин все время лежал, отвернувшись к стене. Но, узнав, что с рацией ничего не получилось, сразу оживился:

— Вот не послушались меня и развлекались ненужным делом.

— А какое дело, по-вашему, нужное? Что нам следовало делать? — обернулся к нему Тогойкин.

— Полегче, герой!.. — усмехнулся Фокин.

Так прошел второй день.

I

Третье утро парни снова встретили у костра.

— Начинает светать! — сказал Тогойкин по-якутски.

— Светает! — по-детски обрадовался Вася Губин, словно только этого и ждал. — Коля, светает!

Голодные, замерзшие, усталые, всю ночь просидевшие у костра, Николай и Вася были удивлены и обрадованы обычным, казалось бы, явлением, как свет зари, как приближающийся восход. Они одновременно вскочили на ноги и начали подбрасывать в костер хворост, хотя он и без того горел хорошо.

— Сейчас ворон прилетит. А немного погодя и те самые воробышки, — объявил Тогойкин.

— Каждый день так будет? — недоверчиво посмотрел на него Вася.

— Каждый день, дружище! — закивал головой Тогойкин и, отчеканивая каждое слово, повторил: — Каждый день, уважаемый товарищ Василий Губин!.. И всегда в одно и то же время! И всегда с одной и той же стороны! Ворон — с запада, птички — с востока!

— Кто знает, ведь тайга простирается так далеко, да и птицы… — сбивчиво начал Вася и вдруг в изумлении умолк, ткнув пальцем на запад: — Смотри!

Оттуда, с запада, над лесом, где небо было все еще сумеречно, замелькали неясные очертания летящего ворона. Почуяв, что его уже заметили, ворон решил показать себя честной и благородной птицей, которой незачем прятаться и таиться. Шумно прочесал он воздух жесткими перьями растопыренных крыльев и мирно забулькал горлом. Но все-таки облетел парней стороной.

— Вот так всегда летят птицы! — с видом знатока сказал Тогойкин и сел, чтобы обстоятельно рассказать другу о повадках пернатых. — Садись-ка, Вася, сюда… Видишь ли, эти птицы всегда…

Вдруг, словно ветерок, нежно зашелестели тоненькие крылышки, с еле уловимым щебетом над парнями замелькала густая и нестройная стая воробьев.

— Ух ты!.. Это кто же такие? — притворяясь, будто очень испугался, Тогойкин замахал над головой руками и съежился.

— Воробьи! Наши воробушки!..