Девушки вернулись, и они все вместе вошли в самолет. А Фокин уже поднял тревогу: «Летит! Слышите, летит!» Когда ему сказали, что никто ничего не слышит, он сначала утих, потом разворчался, почему все здоровые уходят одновременно. Но ни девушки, ни парни не стали пускаться с ним в объяснения.

Тогойкин недолго пробыл в самолете. Надо было возвращаться к костру. Подбросив в огонь сучьев и веток, он сидел, обняв колени, и, видно, вздремнул. Ему почудилось, что где-то неподалеку завел песню пьяный мужик. Хриплый, противный голос то замирал, то снова врывался в тишину. Потом протяжно, один за другим, пьяную песню подхватило множество хриплых голосов. Но вот, словно споткнувшись, оборвалась эта несносная песня, а потом снова возникла, уже громче и еще протяжнее. Да это была и не песня, а скорее плач, причитания. Тоска и обида слышались в этих хриплых голосах, уныние и унижение…

Тогойкин очнулся. Прислушался. Где-то в глуши тайги медленно, тягуче выли волки. Увидели огонь, учуяли запах человека…

Тогойкин сидел и слушал. И в самом деле — вой хищников напоминал хриплое, неслаженное пение пьянчуг, похожее на жалобы и причитания. Все это действовало угнетающе, подавляло и настораживало, но в то же время и пугало.

Тогойкин слушал. Удаляется это проклятое пение. Очевидно, волки, убегая, порой останавливались. И тогда один из них снова начинал завывать. Остальные подхватывали.

Все звери, без исключения, больше всего на свете боятся огня. Поэтому Николай подбросил в костер побольше хвороста. Он никому не станет рассказывать о том, что здесь бродят волки. Если судить по звездам, то полночь уже наступила. Эти твари будут теперь наведываться сюда каждую ночь и так же вот будут плакаться на свою судьбу. А посему нужно, чтобы именно он, Тогойкин, в такие минуты дежурил у костра.

II

Бывает так, что случайного знакомого вы слушаете внимательнее и с бо́льшим интересом, нежели старого друга, которого привыкли понимать с полуслова и уже не ждете от него никаких откровений. Равно как и он от вас. Но стоит вашему новому знакомому уехать, как вы напрочь забываете о нем. Равно как и он о вас. А разлуку с другом вы ощущаете с каждым днем, неделей, месяцем все острее. Вам не хватает щедрости его души, а ведь раньше вы это принимали как должное. Вам важно поделиться с ним своими треволнениями, вам нужно, наконец, именно это самое понимание с полуслова…

Два молодых человека — Николай Тогойкин и Вася Губин, которых свел этот исключительный случай, уже сейчас походили на старых друзей. Может быть, потому, что в беде люди быстрее познают друг друга, быстрее сближаются.

Вася подошел к костру и сел рядышком с Николаем. Надо было вскипятить воду. По ним никак нельзя было сказать, что они ошеломлены или хотя бы взволнованы происшедшим. Что, впрочем, было бы не удивительно для людей, очутившихся в таком бедственном положении. И если бы их сейчас кто-нибудь случайно увидел, то принял бы за охотников, подогревающих себе чай. Ни словом они не обмолвились о случившемся, будто забыли об этом. То один, то другой брал обгоревшую палку, лежащую между ними, и шуровал костер или подбрасывал хворост. Изредка перекидываясь словечком, они больше молчали.

— Как рука? — спросил Николай.

— Рука? Маленько получше, утихла боль.

На востоке мрак постепенно стал рассеиваться. Сначала там едва заметно обозначилось размытое серое пятно. Оно медленно, но неудержимо ширилось и светилось, потом, вроде бы исподволь, стыдливо зарумянилось, и рдеющие отсветы, раздвигая темень небес, превратились вскоре в багряное пламя, полыхающее, словно в кузнечном горне. И вдруг оттуда взметнулись вверх острые слепящие стрелы. Быстро и бесшумно они сдернули все еще висевший над головами двух парней серый шелковый полог ночи. Тайга, только что окружавшая их сплошной угрюмой черной стеной, внезапно обнаружила глубину своих таинственных чащоб, а каждое дерево стало выше и ближе. Однообразная снежная пелена ожила и заиграла вспышками бесчисленных ярких искорок.

— Солнце взошло! — одновременно произнесли оба парня по-русски и по-якутски и еще ближе придвинулись друг к другу.

Неожиданно с веселым щебетом прошумела над ними стая воробьев. Вдруг вся стая резко свернула в сторону, шумно засвистев крохотными крылышками. Сначала птицы, наверно, испугались людей, но потом уже явно из озорства врассыпную взвились прямо к небу, засверкали в солнечных лучах, словно серебряные опилки, и растворились в ярком утреннем свете.

— Ой, что это? Ух, кто такие? — И оба парня в притворном испуге вскочили на ноги.

— Бедовые какие!

— Страшные птицы!

И, глядя друг на друга, Тогойкин и Губин рассмеялись.

III

Бортрадист Александр Попов лежал без сна и думал свою думу.

У медлительного и немногословного человека мысли тревожно и быстро сменяли одна другую.

Самолет сбился с курса. Самолет потерял управление и стал похож на невыезженного коня. Закусив удила и вырвав поводья, он выкидывает на скаку замысловатые курбеты, чтобы сбросить седока. Он бьется, бросается из стороны в сторону, тычется мордой в землю, встает на дыбы.