Читаем Баушкины сказки полностью

А Василей-т, слышь, поперву уши распетуши-и-ил, шибко: все выспрашивал, д’ в книжицу прописью пропис’вал. А тот дурнем на все лады лулы свои складал!

Дед Сисой след’вателю поклон бил, правду-истину доносил:

– На исповедь я давеча забрел. Д’ толь не до деда, не до Сисоя отцу-т, Онисиму-т. Все Василей ему мил. Вот поп поскреб подбород, д’ и городит огород: «А что эт, Василей, сказ’вают, буньто Бельдыев-т, поэт, блядовать стал, поэт-то? И ить публикует се’я, на публику-т пялит!» Тьфу ты! Спасибо, попадья как тут: «Отец! И-и! Пошел долбить дятлом! Завтрева сызнова в Писании пустобрехать пустишься! Бельдыев-Белибердыев! Людям ить глаз не казать, Вася, что бельмами обросла! Ты что надысь присовокупил к Писанию, песий ты хвост! Ты службу служить установлен, а не побрехлом брехать»! А толь я т’те, след’ватель, так скажу-отрежу! – расхвабрился Сисой, ровно пустое ботало. – Эт отца бес попутал! А все потому Василей прибыл-стал! До какого дошло: ослицу Валаамову величал ослом, отче-т, Онисим-т! А все Василей: его промусел! В узел отца взял! (Упокой Господь его душу грешную!) Сисой-то плохой! Эт толь сивушкой у Сисоя тешиться – он обратно и хороший. Эт толь сиськи у тетки Сисоихи тискать, у распустехи! – Разошелся, что легкая в горшке! – Эт толь…

– А откель Василей прибыл-стал, а? – оглоушил Сисоя след’ватель, ввернул, слышь, словцо ловко, точно мышью шмыгнул в норку: потому службу служит, а не глотку луднем лудит.

– А пес его знает…

Да пса-т не допросишь, дедушко Сисой, потому пес: какой с его спрос? След’ватель ин щетиной оброс – сейчас тявкнет… Затяну-у-ули нит’чку…

Ой! Сисой! Да тот Сисой собой не свой: осовел от сивухи-т, косой. Туды ж! Мышь! Сысуется на Васьцу, свистунец бусой!

Постой-ко, а эт кой Сисой? Эт не той случаем Сисой?.. Не-е, не той! Кабы той, не пускал бы ноне в повесь звук пустой, д’ не пускался б во все тяжкие, д’ с устатку по кустам трусцой, д’ за Васьцею-Палашкою, что конь безуздой…

Ах, родимые мои матушки, а за им Сисоиха какой повитухою…

А уж как согнулась под его гнетом, как пала наша лапушка на снег густым пятном – луна в небесех толь и гаснула, д’ что тухнула…

Слово в стих залетело мухою, лоно стиха лопнуло – вылупился, словно цыплок-птенец, звук – и поскакал…

Солнце в небе купалось, в пене облаков плескоталось! Кра-а-асное, кипенью кипело, за водоросль елей зеленовласых цепля-а-алося…

А уж запесневела-а-а… Губки-лепестки и раскрылись: медо-о-овеннные, д’ бедо-о-овенные…

Распрямилась, раскудрявилась, д’ ровнешенько березушкой. А слеза блазнила чистехонька, что сок.

– Не горюнься, сокол, не первой ты у мене, не первокровушек…

– Да чем лучше он, Палагейша, тот? – на ушко шептал.

– Да не луньше, Василек, не луньше: ни чемушко. А все свой. – И склонила головушку на плечо Василево. – А уж люб ты мне, уж так люб Палагеюшке. А толь житья нам не стать, Василек: иннай ты. – А сама милует до полусмерти, шалавая: ой, горе горькое…

То было ишшо в те первы поры, когда Василей прибыл-стал… А ты гришь, Сисой… Сисой-то он Сисой…А толь не суй нос в повесь-сказ не свой. Ишь, прыткай какой: точно прыщ вскочил запятой… Ступай-ступай своею строкой…

Ох, пустёхонько ноне без отца-т, а без Онисима и того пуще! И паства, ишь ты, распустила губищу: шлепает невесть что, – и церкву, слышь, скособочило-скривило: пузом скется по земле, будто пизань какая загранишная! И ить служба стоит без отца-т, точно столбец нечитанный!

Ну, куды кинешься – приписали кого-то: росточком – пупырышек, д’ из бородищи толь торчит, ровно вошь из коросты. Святые Крестители! Толь хто народ его отцом-т почитает, что ты? Последний пес, и тот отворачивает!

А уж до че’о отче-т, Онисим самый, справный! Уж так эт’ он станет, эд’к бородку помнёт, да глазком мигнёт, да проповедь свою сказ’вать зачнет чи-и-инно… А нонче?.. И пошто-тако пропал пропаднем, праведни-и-ик!

Сам полковник пожаловал-стал – след’ватель сейчас поклоны пред им бил: мол, затянули верев’чку. А сам подлюка промеж себя такую думу думал: «Дай Бог тебе быть полковником, д’ не в нашем полке…»

– Зна-а-аю я твою верев’чку, пустая твоя кобура! Шкуру б с тебе снять! – Да на Палагею, что червяк какой на яблочку, скорчился. – А ну, – кричит, – сказ’вай, куды отца прячешь Онисима, а?

– А ты обыщи! – ’От бесстыжая! И пошла всею варею на полковника – тот копытом бьет! Туды ж!

Стюркя аж зубьями скрыпнулы, разбузыкалась: погубить Палагею крест-накрест удумала. А полковник-т расхвабрился ухарем: прет на Палагей’шку, харя ты!

– О-ох, пустобрёх! – Откудь ни возьмись, вставила свое, д’ Сисоиха. ’От ить выхухоль, прости Господи! – По мне он сох, Онисим-то! Сушонкою…

– А ну, цыц! – И встал всею звездой.

– Да что ты мне звезд’чкой своей тычешь в личину, анчутка ты – сама в чине, сама звездатая!

Тот, полковник-от, покуд’ва растяпил рот – тетка-т, Сисоиха, сиськой своей ему погон и тиснула.

– Со мной он жил, – кричит, – моим пышнотелом тешился! – Да попадьицу, слышь, преснолицу завидела – сейчас в раж вошла. – Больно тоща ты, мат’шка, д’ смотришь каким пустым мешком, д’ шамкаешь, кум’шка. Мужуку-т како слакомье?