Читаем Баушкины сказки полностью

Да полковник-т ноне ошале-е-ел! Палашку денно и нощно допраш’вает: кажну косточку обсосал, точно тот шелудивый пес, при живёхонькой-т супружнице: та-т ишшо тёпленька! Да Палашка жаром пышет – а полковник в раж вошел: пишет и пишет. Это ж сколь бумаги извел, изверг ты, на протокол. До того дошло: сыском обыскивал – та пред им оголялася… Нешто чаял сыскать полковник отца в какой прощели аль за пазушкой у деушки, что вошь? А куды кинешься? Дышло-т оно дышло, д’ кабы куды не вышло. А Палашка бесстыжая стоит нагишмя, носом шмыгает: Васильшу-т, слышь, полковник засадил в острог: не пролезло б что промеж строк… Потому поперек красной строки в пекло не лезь кромешное… Ох и страстушки…

А Стюркя меж тем скумекала: к матери-попадье в подол лбом тыкнулась, словно цыплок в скорлупу: мол, люб Василей девице, благослови, мол, мат’шка. Та, попадья-т, и радёшенька: и то, засиделась-закисла виса в девках-то, сало отростила. Д’ к полковнику, д’ челобитничать во все чело: мол, Василей Стюрке жених, отцом Онисимом ишшо просватанный. А Палашка – мужняя жена – и неча ей к Василью подмешивать.

Полковник шары пуще прежнего выпучил, точно паучище какой: само плывет тело белое, д’ в клешни полковничьи! Запылала личина, что лучиною, звезд’чка на погоне вспыхнула… В ту пору полковница с полатей второпях спустилася…

Спуститься-т она спустилась, како же, да слог все одно нейдет, морду отворач’вает. А и куды идтить: отца нетути, потому немотствует, Василья в остроге след простыл…

Э-эх, бывала пора-времечко, адли младое сладко семечко: слог так и пёр… при отце-т, при Онисиме…

А Палашка-т: нешто и та на полать п’шла? Палашка-т? А что Палашка? Куды ей присовокупишь, куды пришпилишь, нешто к Плюгавичу?..

Полковник-т собой не свой – на службишне: личность уставная! Эвон, вставь его во всей красе, д’ во пестру строку – сейчас сложишь буйну головушку…

А Сисой?.. Толь навострился – сейчас Сисоиха плешь ему чешет всей клешней, куды кинешься…

Слышь, а полковница-т? Нешто спустилася? Да спустилась уж: д’ толь как спустилася, так и обратно прёт, ступа ты беспестая. Супца постненького – пес ей дери – в роток взяла, подзакусила хлебышком, кубышка ты, – вот и весь сказ: мясопуст ить нонече, не помяскаешь!

Затяну-у-ули верев’чку…

А Плюгавич-то – ’от заполошный что – к Палашке-голушке кинулся – укутал пальтишонком ей ляжки бесстыжие, так это. А то, понимай’шь, стоит, халда, посвёркивает: креста на ей несть!

А Стюркя-т на что? Пустое все… Василья на ту уд’чку не выудишь…

Да и полковник-т – не лыком шит – одумался, д’ и звезда большущая лучом своим пошла пред очми ёрничать-енеральничать… с Палашкой спутаешь – лыч один и выкусишь. А хор-р-роша… Д’ к погону не пришьёшь…

Спасибо Васильше-острожнику, от услужил-т: ушел с острога-т, заломал решётушку, д’ ишшо кобылу самолучшую увел, милок, у стражника!

Ожил люд, разбузык’лся! Славословят Василья нонче точно отче Онисима самого, величают не иначе Васильем Поповичем, потому чтут его богатырскую силушку. Один стражник – собачий сын – не чтёт, сумлевается. Како же? Кобылу с-под носу свели – и в ус не дул, и в свисток не свистел, висельник.

– А на что дуть-свистеть? Не соловей какой – блажить-разбойничать. На службе служу, стражничаю. А кобылу хто помянет, тому с глаз долой: потому, д’ в эфтом дому, цыган ишшо при отце Онисиме – Царствие Небесное, покойницкое! – свел. Ему, отцу-т, и отчет давал-отчитывал. Он – Онисим-т, отец, – и грех сымал. А что Васильша ушел… Сколь служу, сколь стражничаю, соколики, ни едина душенька отсель, с острога-т, сама жива не ушла – все больше, знай’шь, выносили, д’ вперед белыми ноженьками… Можа в щель каку прошел, потому он, острожник-т что мыш какой: все прыг-скок, д’ промеж строк…

Полковник скумекал: сейчас в острог, кажну щель обошел, Васильшу в щели нашел, на свет божий выташшил, д’ стражнику, слышь, нашив’чку на мундир нашил, д’ пятачок на вод’чку присовокупил (никак в енералы навострился) – тот, стражник-т, толь ус и подкрутил, потому крепка-а-а, д’ дале службу справляет-выслуж’вает, завей горе верев’чкой.

Д’ хтой-то народ и пришепёт’вает: а можа, отче-т, Онисим-т, тож’ в щель каку ушел острожную?..

Оно, конечно, в остроге-т чего толь не сыщешь: воды живой одной и несть…

Д’ нешто отче вороб’ш какой, что ты! Вылетел – топерва не поймай’шь и пёрышка…

А Василья полковник с острога вы-ы-ыпустил, пострелок такой. Поми-и-ил’вал, полковник-т, поспел. Потому блажь ушла, вот и помил’вал. Прости, дес’ть, Вас-ся-а-а-а, бес попут-та-а-ал (Известный бес-то, Палашкой проз’вается.) Да сказ’вают, ишшо и цаловать Васьцу в самые что уста пристал каким листом. По-пластунскому пред им упласт’вался – тот, Васьца-т, насилу и ослобонился: тяжела клешня-т, лапа что, полковничья.

Д’ тую ж ноченьку Палашку свою высвист’вал у околицы: одно д’ потому заладили, словно маслом писано. Вида-а-али, д’ мысалы утира-а-али, потому у кого толь не текло по усищам-т…

’От кабы что поперечное аль какое перчёное… К Стюрке б приструнился, Васьца-т, аль к попадьице самой… Не-е-ет, свое лепечут: поют, что поп на клиросе…