Часы лежали у него на ладони, отсчитывая секунды, а потом раздался громкий, низкий гудок. Он захлопнул крышку, прижал часы к щеке, чтобы хоть чуточку успокоиться, а потом сунул их обратно в карман.

– Огастес, – выдохнула мама. – Огастес, он здесь.

Волосы и борода у Ноубла стали седыми, в цвет сумрачного портового неба, а вместо котелка, который он так любил, на голове красовалась черная меховая казацкая шапка. Когда они заметили его, он поднял руку и помахал им, и даже с противоположного конца широкой палубы парохода они увидели, что у него в глазах стоят слезы.

Огастес замахал ему в ответ, не заботясь о том, что на них обратят внимание, так же восторженно, как махал в прошлый раз, на палубе «Адриатики». А Джейн сорвалась с места и кинулась к Ноублу. Он подхватил ее и сжал в объятиях, наконец-то приветствуя, не прощаясь, и в следующий же миг обнял подбежавшего к ним Огастеса.

<p>Эпилог</p>

Или умер стариком?

Никто не знает.

Для всего мира, а точнее для принадлежавшей им малой толики этого мира, он стал Ноублом Солтом, сохранив имя, которое однажды выбрал по чистой случайности и которое стало его вторым я. Огастес звал его папой. Немногочисленные знакомые – мистером Солтом. Джейн звала его голубком.

Он больше не сбривал бороду, и та с годами все больше седела. Джейн не возражала. В Лондоне никто никогда прежде не видел Бутча Кэссиди. Никто не узнавал его ярко-голубые паркеровские глаза и не пересказывал приключения Дикой банды. Никто не говорил о тропе беззакония. Он был просто мистером Солтом, немногословным отчимом юного графа Уэртогского, толковым и не слишком общительным.

Ноубл часто сиживал в тени театрального занавеса, слушая, как поет Джейн, и во всем сопутствовал Огастесу, пока тот проторял себе путь в жизни. Но в остальном он жил очень тихо. Он много времени проводил в конюшнях, и вскоре спрос на лошадей из конюшни Уэртогов взлетел до небес. Одна из лошадей графа, по кличке Сандэнс, выиграла в 1913 году скачки Гранд-Нейшнл, но даже тогда на мужа миссис Туссейнт мало кто обратил внимание. Зато многие заметили огромную шляпу, в которой Джейн появилась на скачках.

Огастес вырос и научился не опускать глаза и держать спину прямо, даже если кто-то морщился, увидев его, или не мог отвести взгляд. Он пришел к выводу, что судьба награждает нас за то хорошее, что мы делаем, и стремился жить согласно совету, который однажды дал некий Бутч Кэссиди: «Живи так, чтобы всегда ходить с высоко поднятой головой. Потому что тебя невозможно забыть».

Джейн не вернулась на сцену ради заработка и карьеры. Она пела ради удовольствия, выступала всего по нескольку раз в году, в основном в экзотических местах. Ведь ее муж так и остался перекати-полем.

Они побывали в Египте и Тибете, в Памплоне и Риме, добрались даже до крошечного шахтерского городка в Боливии под названием Сан-Висенте, чтобы попрощаться с друзьями. Местные жители рассказали им, что памятник в Уака-Уануска – простую гору камней – воздвигли вовсе не в память о гринго, что эти камни приносят в знак раскаяния в грехах: большой камень – символ большого греха, маленький камешек – малого.

В память о своих грехах, по-прежнему требовавших искупления, Ноубл Солт втащил на гору два гигантских валуна и водрузил их у статуи индейского бога-кондора, имя которого в переводе на английский означает «рай». Ноубл счел, что место вполне подходящее, и вырезал на одном валуне имя своего брата, а на другом – имя Сандэнса.

Это единственный памятник Вану и Сандэнсу. Других у них не будет, особенно у Вана, ведь он даже умереть сумел, воспользовавшись именем брата.

Джейн и Ноубл путешествовали по миру, не привлекали к себе внимания и растили сына так, что он стал незаурядным мужчиной. Поистине благородным. Они были счастливы, когда ему пришло время влюбиться и когда у него появились дети, дочь Этель Джейн и сыновья Гарри Алонсо и Огастес Ван. Младшего сына Огастес назвал в честь того, кто подарил им всем второй шанс. Ноубл прозвал его Плачьжеплачь и повсюду брал внука с собой.

Примечание автора

В ходе работы над «Бандитом Ноублом Солтом» меня в какой-то момент с головой захлестнула печаль. Мне уже доводилось писать трагические исторические романы, романы о войне, утрате, твердости духа, и потому я совершенно не ожидала, что этот сюжет так сильно меня «зацепит». Я решила, что, должно быть, дело вовсе не в книге, а во мне самой – в моей жизни, карьере, в кризисе веры, из которого я никак не могу выбраться. Но однажды, когда я откровенничала с подругой, меня вдруг осенило: это не твои чувства. Так чувствовал Бутч Кэссиди.