Еще одна бумажка достоинством в двадцать крон — и ворота распахнулись, словно по волшебству. Малый проводил гостей в контору, обставленную потертой мебелью, и, преодолев систему запоров, которая отпугнула бы и самого ловкого взломщика, добрался до сейфа. Среди груды бумаг тут оказались огрызки карандашей, две пары очков, кофе в бутылке с плотной притертой пробкой, сахар в дорожных пакетиках и толстая бухгалтерская книга учета.

— Денег не держим! — расхохотался парень, нацепил очки и раскрыл книгу. — Так про что речь? — уже миролюбиво поинтересовался он.

— Синий «форд», двадцатка, модель шестьдесят восемь, продан около месяца назад.

— А вы, собственно, кто такие? — На парня вдруг напали сомнения.

— Да никто. Мы сами по себе. Исключительно.

— На улице смотрелись, что твои Бонни и Клайд, — снова расхохотался он и, ловко пряча исписанные страницы от взглядов посетителей, начал перелистывать книгу.

— «Фелиция» вам не подойдет? Гм… «фиат»… «фиат»… Вот оно: «20-т» — «форд» 20-М, километраж сто пятьдесят тысяч, продал Проуза. Куплено десятого апреля за пятьдесят девять тысяч. Вполне сходная цена, а?

Удивленная Здена помрачнела.

— А кто купил?

— Какой-то Шепка. Петр Шепка из Литвинова.

IX

Камил открыл окно и высунул голову из машины. Холодный ветер резко хлестнул его по лицу, так что на глазах выступили слезы, но он чувствовал, что окно нужно оставить открытым. Чтобы выветрить дух бессмысленного и низкого паскудства, которым смердил теперь весь салон. Дважды дохнув на затуманенные окна, протер их. Без этого он не мог укрыться за надежным барьером широкого ветрового стекла, нет, не мог. Он бы там задохнулся.

Матовый свет уличных ламп расплывался сияющими веерами. Путь до Литвинова казался бесконечным. Наконец он добрался до своей «башни» и вышел из машины. На бледнеющем горизонте пробивалось утро. Оно обещало приятный солнечный день этому городу, разместившемуся у изножья гор. Всем оно сулило что-нибудь, только не Камилу. После бессонной ночи он чувствовал себя усталым и разбитым. И утро для него было гадким и омерзительным. Его мутило, он должен был во что бы то ни стало попасть домой. Еще вечером он и не помышлял об этом, а теперь это было необходимо.

Он боялся грохота лифта в затихшем доме, поэтому поднялся к себе по лестнице, у дверей отдышался, тихонько повернул ключ и прошмыгнул в ванную. Намылился ядровым мылом, чуть не до боли тер себя щеткой, но отвратительное ощущение грязи не проходило. Тут не помогло бы даже салициловое мыло, подумал он, и его передернуло. Волосы у той женщины пахли табачным дымом. А дым вообще не вытравить ничем.

Швырнув одежду в стиральную машину, он переоделся в гостиной, достал свежевыглаженное белье и с банным полотенцем в руках крадучись выбрался оттуда. Задержавшись на минутку в прихожей, он оцепенел, глядя на застекленный прямоугольник дверей спальни. Окна спальни выходили на восток. Двери голубели в предрассветном сумраке. За ними спали. Здена и Дитунка. Они были очень близко и все-таки — отчаянно далеко. Он глядел на этот голубеющий прямоугольник и чувствовал, что совершается нечто непоправимое, что если теперь он их покинет, то ему не вернуться никогда. И он вдруг страстно затосковал по ним. Ему захотелось войти в комнату, растормошить их, и каяться, и просить прощения. Я все делал не так, гадко, дурно, простите меня, умоляю, начнем все сначала, я сегодня играл в последний раз, а завтра пущу эту проклятую воду. Вот только выплатим долг, и ты перестанешь ходить на работу.

Он чувствовал небывалое облегчение. После трехнедельного напряжения оно было сладким до беспамятства. Последние мгновения тоски, ее я не хотел допустить, но она загрызла меня, толкнув на шальные выходки.

Камил растворил двери и потихоньку шагнул в комнату.

Там никого не было. Спальня была пуста. Через полуоткрытое окно веял легонький ветерок, поигрывая шторами, как белым флагом поражения. Ничего не понимая, он тупо уставился на застланные постели. Какая мука. Она ушла и больше не вернется. В эти секунды он жил лишь своей болью, она могучим потоком заливала каждую клеточку его истерзанного мозга. Но ведь где-то Здена должна ночевать. Забрала Дитунку и ушла. Ушла, продумав все до конца, ведь, только чтобы одеть ребенка, нужно десять нескончаемых минут.

Он открыл дверцы шкафа. Платья висели на своих местах. Тут же лежали и пестрые свертки заботливо сложенного детского белья. Боль росла, заполняя все его существо. Нет, она вернется. Хоть раз — но вернется…

— Тебе что, не спится? — раздался из прихожей голос отца.

Испуганно вздрогнув, Камил обернулся. Он и не подумал, что тот дома.

Отец стоял на пороге, словно каменное изваяние. Только под распахнувшейся пижамой вздымалась широкая грудь, добродетельная и честная, достойная орденов и медалей, грудь, ничем не запятнанная, безупречная, эталон для безнадежно-грустного сравнения, образцовая до тошноты.

— Собираю одежду в химчистку! — отрезал Камил.

— Ты просто боишься, — тихо произнес отец, как бы вынося приговор.

— Не беспокойся… пожалуйста.