Вот она, чудовищная расплата! — оглушительной сиреной гудело у него в ушах; с риском для жизни обогнав на скользком откосе отцовскую «шкоду», он проехал по лощине меж двумя отвесными склонами и юзом вывернул на шоссе. Вцепившись в баранку, Камил на смертоносной скорости гнал машину, словно пытаясь ускользнуть от страшных картин, проносившихся у него в голове.

Ему уже виделся западный склон, залитый пылающим бензином, бензин потоком стекал на товарную станцию. Одна-единственная искра из сотни возможных, и я войду в историю как преступник, уничтоживший химзавод. Что ждет меня в таком случае? Двадцать пять лет тюрьмы и угрызения совести до конца жизни. Собственно, это и есть конец.

Пробившись через оживленный Литвинов, Камил по неровной мостовой летел к заводу. День клонился к вечеру. За городом пусто, как перед воздушным налетом. Одиночество изматывало Камила. Неизбывное одиночество, отчаяние и безысходность. Все потеряно. Возможности поправить дело нет. Не существует.

Он проехал по виадуку и на секунду прикрыл глаза. Добрых сто метров ехал вслепую, прежде чем отважился разомкнуть веки. Химзавод спокойно дымил десятками своих печей, два аварийных факела полыхали «спокойным пламенем», а там, где угадывался западный склон, простиралось чистое голубое небо. Сознание, что ничего страшного пока не произошло, должно было бы успокоить его, но он безрассудно полагал, что, лишь когда сам будет стоять посреди западного склона, — лишь тогда наверняка ничего не случится, а пока видение взрыва, за которым он, беспомощный, мог бы только следить глазами из окна машины, сводило его с ума.

С автовокзала, расположенного возле химзавода, выезжала колонна автобусов. Он вынужден был остановиться и переждать, когда шоссе снова станет свободным. На остановках группками толпились недовольные люди. Иногородние пассажиры, рабочие из Брандова, Святой Катержины и, вероятно, из дюжины прочих окрестных сел и городишек; каждый день они поджидали тут свои автобусы, но Камил этого не знал и знать не мог, потому что регулярно уходил с завода пять минут четвертого, поэтому на ум напрашивалось другое. Единственное. Эвакуация завода. Резко прибавив газу, он вонзился в просвет между двумя автобусами, за последними заводскими воротами свернул на разбитую, грязную, но более короткую дорогу, залитую буро-желтой водой, и прямо по грязи и вымоинам помчался к западному участку.

Весь склон был оцеплен красными пожарными машинами с брандспойтами на изготовку, а посреди этого устрашающего круга с морем бензина сражались люди. Начальник отдела, Хлоуба, Радек, служба техники безопасности и бесчисленное множество кого-то еще. Парни в покрытых грязью спецовках и высоких резиновых сапогах, мужчины в серебристых асбестовых костюмах, блестевших под лучами послеполуденного солнца. Под насыпью копошились железнодорожники. По всей длине участка они копали глубокий ров, преграждавший бензину доступ к железнодорожным путям. Удручающее зрелище. Одна-единственная искра — и весь этот круг превратится в пылающий факел.

Камил остановился и, даже не закрыв машину, через никогда не просыхавший пустырь помчался к огромной яме с аварийным насосом. Вездесущий едкий запах бензина болезненно обжег легкие. Закашлявшись, Камил поскользнулся и упал в грязь. От нее тоже чудовищно разило бензином.

Сколько же кубиков просочилось в землю? — мелькнуло у него в голове. Сколько тонн этого зловещего горючего поглотила она? Невозможно представить. Он не в состоянии был произвести даже простейших расчетов. Понимал только, что бензин — повсюду. В грязи, в воздухе, под землей.

Когда он поднимался, ему почудилось, что земля вздрогнула. Инстинктивно вжавшись в грязь, он смотрел на яму. Беспомощно. Как праздный зевака, глазел он на чудовищное несчастье, но сам не способен был сделать ни шагу. Ему хотелось плакать навзрыд. Стиснуть этот злополучный склон руками, выжать бензин обратно в искалеченные трубы и заткнуть дыру собственным телом. Уйти с головой под пропитанную бензином поверхность и скрыться от укоризненных и осуждающих взглядов, зарыть себя смердящей грязью и покончить счеты с жизнью. Умереть, потому что все равно ведь это твоя могила, Камил Цоуфал. Твой неминучий конец.

X

Они миновали Ужинский газовый завод, и только теперь бессильная ненависть Здены к Петру вдруг отошла, уступив место жалости к мужу. Глупый, наивный, доверчивый Камил. Не долго думая, выложил восемьдесят пять тысяч за разбитое такси. Так легко позволить вынуть у себя из кармана шестнадцать, впрочем, даже двадцать шесть тысяч, потому что центральное отопление на даче он наверняка уже начал ставить…

Двадцать шесть тысяч. Столько ее отец получает за год, проработав в банке тридцать лет. Столько мы заплатили за мебель, которой обставили две наши комнаты. Столько — ну, может, тысячи на две побольше — Камил рассчитывал заработать, выполняя заказ Петра, на что он ухлопал всю весну, да еще семьей пожертвовал в придачу. Ну как он мог так легкомысленно поверить Петровым байкам?