Читаем Атаман Платов полностью

— Разрешите мне тост, — поднял стакан Фигнер. И, не ожидая согласия сидящих, продолжил: — Я предлагаю тост за нашу победу! За изгнание французов не только из Москвы, но и пределов нашей любимой России-матушки!

О Фигнере ходили легенды. Рассказывали о необыкновенной, граничавшей с безумством смелости. Совсем недавно он явился к главнокомандующему и попросил разрешения проникнуть в Москву для разведывания неприятеля. Кутузов не стал возражать. Распорядился подчинить ему семь сорвиголов-казаков. «Остальных подбирай по своей воле из народа. В том тебе полная свобода».

Переодевшись в цивильное платье, Фигнер проник в Москву. Выдавая себя то за купца, то за немецкого коммерсанта, он толкался среди французских офицеров и солдат, прислушивался к разговорам, выуживал нужное.

Питая фанатическую ненависть к Наполеону, он вознамерился его убить. Каким-то образом Наполеону стало известно о намерении русского лазутчика. Он приказал схватить дерзкого и доставить к нему. За поимку назначил немалую сумму. Фигнер стал таким образом личным врагом грозного властелина…

— За победу над врагом! — оглядывая сидящих, произнес Фигнер.

— За победу! — подхватили офицеры.

Вино выпили стоя, с клятвенной торжественностью и решимостью сражаться до конца.

— Ты бы рассказал нам о своем московском приключении, — попросил Фигнера Жуковский.

— Поведай, Александр, — поддержал его офицер с бакенбардами.

— О себе рассказывать не могу и не хочу. Былое быльем поросло. Уж кто из нас достоин внимания, так это Иван Скобелев. За дела отменные у него и шпага золотая и ордена, да и недавно в чин майорский возведен.

— Чином, господа, я более всего обязан нашему пииту, Василию Андреевичу, — и он указал на тихо сидевшего Жуковского.

— Каким же образом? — спросил Крутов и припушил рукой бакенбарды.

— Как знаете, служил я при светлейшем, — начал Скобелев. — И в один день счастье обернулось ко мне лицом. Заболел дежурный адъютант фельдмаршала, и вместо него поручили написать другому… Кому — сказывать не буду, потому что фельдмаршалу бумага не пришлась по душе. Прочитал он, отшвырнул, подписывать не стал. «Ну-ка ты, Иван, попробуй», — говорит мне. А какой я грамотей? Мне только в поле с супостатом воевать. Но не стал отказываться. С этой бумагой прямо к нему, нашему пииту, обращаюсь: «Выручи, голубчик! Что тебе стоит…» Тот и написал. Принес я бумагу Михаилу Илларионовичу, он прочитал и просветлел лицом: «Вот то, что надо!..» И с той поры стал мне давать бумаги на сочинительство. Я уже не рад. Какой из меня сочинитель!

— Ну уж, ну уж, — возразил Жуковский. — Ты среди нас первый рассказчик. Нужно только попытаться.

— Грамоты, Василий, не хватает. За моей спиной начальная школа да двенадцать лет пребывания в нижних чинах.

Служба и в самом деле Скобелева не баловала. Лишь в 29 лет он удостоился подпоручика, а вскоре получил тяжелое ранение в правую руку: два пальца оторвало и кисть повредило. Это послужило поводом к увольнению из армии. С началом войны он не без помощи жены Кутузова Екатерины Ильиничны был приписан к канцелярии главнокомандующего титулярным советником, потом уж получил звание капитана.

— Так чем же кончилось ваше сочинительство? — спросил Матвей Иванович Скобелева. — Узнал ли главнокомандующий настоящего сочинителя?

— Я сам ему признался. Сказал, что истинный Златоуст не я, а вот он, Жуковский!

Обычно любивший главенствовать за столом, на этот раз Матвей Иванович не стал брать на себя привычную роль. Прислушивался к голосам молодых. Часто бросал взгляд на Жуковского. О человеке этом он слышал, но вот впервые за одним столом.

— Ваше высокопревосходительство, — обратился Фигнер, — чем Василий Андреевич вас покорил? Уж очень ласков к нему ваш взгляд.

Матвей Иванович крикнул:

— Всевидящ ты, Александр. Узрел и это. Но, скажу я вам, таков и должен быть партизанский вожак: все видит, слышит, замечает. А посматривал я на пиита потому, что очень уж он смахивает на казака. Даже мысль стрельнула: не с Дона ли он родом?

Жуковский зарделся, ответил:

— Я — туляк, с Белевского уезда.

— Значит, русский, а я думал наш, казак.

Как и большинство донцов, Платов считал казаков особой нацией.

В облике Жуковского в самом деле отмечались восточные черты. И не случайно: мать его была турчанка, Сальха. Ее пленили при взятии крепости Бендеры и вместе с младшей сестрой вывезли в поместье Бунина, под Белево. Там в нее влюбился хозяин поместья помещик Бунин. Будущий поэт стал плодом их запретной любви. Ребенка усыновил живущий по-соседству мелкопоместный, добрейшей души человек Андрей Жуковский.

— Уж ежели Василий Андреевич Златоуст, то пусть нам прочитает свои вирши, — предложил драгун-поручик.

— Просим! Просим! — поддержал его офицер с бакенбардами, Крутов.

Жуковский поднялся.

— Читай «Светлану», — сказал Фигнер.

— Нет, господа, позвольте мне произнести другое, еще никому не ведомое, сказать о вас, Матвей Иванович.

— Обо мне? Чем заслужил такую милость?.. Впрочем, как знаете, — отмахнулся он.