Читаем Аскольдова невеста полностью

Но это его не смущало: он видел, что Грим начал уставать. Велем не давал ему ни на миг передохнуть, и зрелый возраст стал постепенно сказываться. Его движения становились все менее верными, словно бы небрежными. Грим еще делал один выпад за другим, но мимо, теряя на каждом все больше и больше сил. А Велема словно поднимала горячая волна воодушевления: он уже точно знал, что победит. И даже опасался своей уверенности. Вчера, направляясь на свадьбу Станилы, он тоже думал, что все будет хорошо…

Но все это ощущалось где-то очень глубоко в душе, а отвлекаться на посторонние мысли Велем себе не позволял и внимательно следил за противником, не останавливаясь. А тот, убаюканный этим равномерным движением, сосредоточившись на устойчивости ног и дыхании, в какой-то миг не заметил, что противник застыл на месте. Грим таки нанес задуманный удар, попав туда, где Велем должен был оказаться, но где его не было. И тут же Велем ударил по секире Грима и сбил ее вниз, заставив вонзиться краем лезвия в землю, затем быстро ударил снизу вверх, целя в лицо варяга. Попав в полумаску, лезвие смяло ее и поранило лицо; брызнула кровь, а Грим, попытавшись выпрямиться и отшатнуться, опрокинулся на спину и завалился в грязь. От сильного удара о землю он не сразу смог прийти в себя и только лежал, мотая головой, не пытаясь подняться.

Поединок был почти завершен. Велему оставалось поднять секиру и одним ударом покончить с беспомощным противником. Но вместо этого он опустил топор и отступил, давая знать, что закончил. Почему-то ему была противна мысль о том, чтобы добивать старика — седина в бороде Грима особенно ясно бросилась ему в глаза — с залитым кровью лицом, мокрого от дождя и заляпанного грязью с головы до ног. Он доказал свою правоту… но, прямо говоря, Грим, хоть и гад порядочный, не солгал и выходил на поле защищать свою правду. Боги подвели его… а может, отросший живот и немолодые годы. Но у Велема не поднялась рука на человека, сказавшего правду. Довольно того, что он, Велем, оправдан. А с ним и все те, кого он на этом грязном поле закрывал спиной.

Ушей достигли громкий гул, сотни слившихся в едином вопле голосов. Люди кричали уже давно, с самого начала, просто Велем, ступив на поле, перестал их слышать. На этом поле они были только втроем — он, Грим и судьба. Остались двое — варяга уже никто не принимал в расчет.

Жданец вышел на поле, подняв к небесам щит и меч, поблагодарил Перуна за правый суд и признал Велема победителем. Сам священный дуб, казалось, дрожал от ликующих воплей — все, кроме немногочисленных Гримовых варягов, радовались победе ладожанина. Выбежал Станила, поскользнулся, упал на колено, испачкав богато расшитые свадебные порты, порывисто обнял новоявленного родича, не смущаясь тем, что после этого стал почти так же грязен. Надо же, с кем привелось обниматься! Потом он попал в объятия брага Гребня, потом Селяни, а прочие — Ивар, Колога, Радобож, Добробой с Мирятой — толпились вокруг и хлопали по спине и по плечам, отчего брызги воды и грязи летели на улыбающиеся лица. Парни сияли — они и не смели надеяться на победу, потому что отлично знали, что их старший брат и воевода солгал и выходит защищать ложь. Но он защищал также их всех, и боги, как видно, приняли это во внимание.

Кто-то забрал у него секиру и щит, где уже все досточки болтались, а две так и вовсе вылетели. Велем наконец снял шлем, отдал кому-то из братьев, рукавом стер грязь с лица и запрокинул голову, ловя влажные капли дождя. Волосы быстро промокли, холодные капли потекли по спине, но ему было приятно. Слезы неба смывали с него эту грязь — видимую и невидимую. Боги простили. А значит, по большому счету он был прав.

Растолкав братьев и старейшин, торопившихся чествовать победителя, к нему снова подошел Станила, обнял за плечи и подтолкнул к дубу. В нескольких шагах от него стоял на коленях Грим, уже обезоруженный и без шлема. Лицо и борода его были залиты кровью из глубокой ссадины, задевшей нос, щеку и верхнюю губу. Похоже, еще на пару гнилых зубов стало меньше. Двое отроков стояли за его спиной с копьями в руках.

— Чего пожалел-то? — Не обращая внимания на дождь, промочивший его волосы и нарядную одежду, Станила кивнул на варяга. — Что теперь делать будем с этой жабой? Ах ты, сука брехливая! — Он сделал движение, будто хотел ударить варяга ногой в грудь, но сдержался: Станиле казалось неудобным бить врага, побежденного не им самим. — Жена моя, вишь…

Что теперь с ним сделаем? — Он снова посмотрел на Велема. — Хочешь, в Днепре утопим, или голову отсечем, или на дубу повесим? Примет Перун такую жертву?

— Да что нам проку с его шкуры паршивой? — Велем махнул рукой. — Мы его лучше продадим. Козарам на Волжский путь. Пусть на себе попробует, синец темнообразный. А что он за наш полон выручил, то теперь наше.

— А много выручил?

— За сорок девок, должно быть, много.