Читаем Арминута полностью

Перилли отдала мне контрольную по латинскому языку с девяткой на обороте титульной страницы, и я, на секунду обрадовавшись, положила ее на стол и потерянно уставилась на нее. Мама была бы счастлива, увидев такую отметку. Я по-прежнему верила, что хоть она и далеко от меня, но тревожится обо мне больше, чем о своей болезни. Тем не менее случались дни, когда я чувствовала, что обо мне забыли. Выбросили меня из головы. И у меня больше не было причин оставаться в этом мире. Я по сто раз тихонько повторяла слово «мама», пока оно не теряло смысл и не превращалось в упражнение для губ. Я осталась сиротой при двух живых матерях. Одна отдала меня, когда у меня во рту еще ощущался вкус ее молока, а другая вернула обратно, когда мне исполнилось тринадцать. Я была дочерью разлуки, ложных или тщательно скрываемых кровных уз, дочерью расстояний. Я перестала понимать, кто я и где мои корни. На самом деле я и сейчас этого не знаю.

Весной был мой день рождения, но никто о нем не вспомнил. Родители забыли, потому что прожили без меня много времени, а Адриана просто не знала. Если бы я ей сказала, она отпраздновала бы эту дату по-своему: сначала запрыгала бы от радости, потом четырнадцать раз дернула бы меня за уши. Но я не стала никому говорить и сразу после полуночи сама себе пожелала много всего хорошего. Днем я пошла на площадь и в единственной в поселке кондитерской купила себе пирожное «Дипломат» — слоеное, с заварным кремом. Я также попросила свечку, которую втыкают в торт. Дама за прилавком посмотрела на меня как-то странно и денег за свечку не взяла, так что я все-таки получила подарок.

В сарае я сразу нашла спички — знала, где они лежат. Заперлась изнутри и при тусклом свете, проникавшем через щель в стене, открыла пакет и поставила его на пыльную полку старого буфета, подстелив лист бумаги. Воткнула свечку в середину пирожного и зажгла фитилек. Все предметы тонули в густой, местами непроглядной темноте, и мне казалось, что передо мной не пирожное, а настоящий торт нормального размера. Я стояла, глядя на пламя, которое слегка колебалось от моего дыхания. Ни о чем конкретном я не думала, но чувствовала, что где-то внутри меня, рядом с обычным страхом, возникла новая сила, сияющая, как этот маленький огонек. Расплавленный воск начал стекать по свечке и добрался до сахарной пудры. Тут я набрала побольше воздуха, задула свечку, сама себе аплодируя, и в полной темноте тихонько спела поздравительную песенку. «Дипломат» был свежим, нежным, я съела его до последней крошки. Затем вернулась наверх, в квартиру.

Вечером к нам пришел какой-то мужчина и пригласил в деревню на весь завтрашний день, воскресенье.

Час был уже не ранний, гость сел с нашим отцом за кухонный стол. Выглядел он как пират: правый глаз у него закрывала черная повязка, которая держалась на шнурке, завязанном наискосок вокруг лысой головы с остатками курчавых седоватых волос на затылке. В углу рта он держал потухшую сигару с черным кончиком, обгоревшим, когда он курил ее в прошлый раз. Он никогда не расставался с ней, поэтому при разговоре по привычке кривил рот. Мне его внешность показалась забавной и немного пугающей.

— Конечно, время позднее, твоя жена уже в постели, — услышала я его слова. — Она все никак не оправится от горя, это понятно. Завтра, вот увидишь, на свежем воздухе ей станет легче, да и бабушка Кармела хочет с ней повидаться, а то, говорит, ей скоро помирать. Дала мне вот это, надо положить ей под матрас с той стороны, где голова.

Я едва рассмотрела этот предмет, кажется, кусок ткани, в который было что-то завернуто. Отец сунул его в карман и встал достать бутылку вина. Мы с Адрианой стояли рядом со шкафом.

— А ты чья дочка? — неожиданно спросил меня пират, когда обнаружил, что в доме появился незнакомый человек.

— Она моя сестра, — немедленно вмешалась Адриана. — Они ее отдали одной родственнице, совсем маленькую. Но потом та вернула ее обратно.

— Я про это знаю. Значит, завтра утром и ты приезжай, у меня всем места хватит, — ободряюще проговорил он, сканируя меня единственным глазом.

Адриана, лежа на верхнем ярусе кровати, рассказала мне историю человека с повязкой. Он был одним из кумовьев наших родителей, жил в очень хорошем месте. Однажды — он был тогда мальчишкой — мимо него проезжал трактор, и на повороте от гусеницы отлетел камешек и сильно повредил ему глаз. За то, что он вечно ходит с обгоревшей сигарой во рту, ему дали прозвище Полсигары, так его теперь все и называли, но только за глаза — не дай бог он услышит, тогда кому-то сильно не поздоровится.

— А как его зовут по-настоящему? — спросила я.

— Не помню, но взрослые в деревне называют его дядей, думаю, ничего страшного, если ты тоже будешь так его звать.

— Что он передал для нее? — спросила я и, наклонившись вперед, указала на родительскую спальню.