Я сидела на стуле, не помогая ей, и чувствовала, как внутри меня постепенно поднимается ярость. Сначала она лишила меня сил, потом высосала кровь из каждой вены. Я сняла пуанты, чувствуя себя усталой, как изможденная старуха. Разгладила атласные ленты, понюхала свои балетные туфли, пытаясь уловить свой прежний, беззаботный запах. Внезапно, словно мне вкололи какое-то быстродействующее средство, я ощутила в себе разрушительную силу. Протянула руку и схватила первое, что попалось, — апельсин. Он был мягким, чуть подгнившим сбоку. Я вцепилась в этот апельсин загрубевшими пальцами, проткнула его до середины и продолжала давить, пока не прорвала кожуру с другой стороны. Я трясла рукой с апельсином, оранжевым, как солнце. Сок стекал по моему запястью, намочил блузку. Не помню, когда я не глядя кинула его в стену, но он пролетел в нескольких сантиметрах от ее головы. Она даже не успела обернуться, когда я спихнула со стола ящик, и фрукты раскатились по полу в разные стороны.

— Ты с ума сошла? Эй, что на тебя нашло?

— Я не посылка, чтобы переправлять меня то туда, то сюда! Я хочу встретиться с матерью, ты сейчас же скажешь мне, где она, и я поеду туда. Одна. — Я стояла перед ней, и меня трясло.

— Я не знаю, где она, в старом доме ее точно нет.

Я двинулась на нее и прижала к раковине. Взяла за плечи, обтянутые черной материей, и встряхнула, даже не посмотрев на нее.

— Тогда я пойду к судье и на всех вас заявлю. Скажу, что вы перекидываете друг другу дочь, как будто я вам мячик.

Я выбежала из дома и осталась на улице. Вскоре спустились холодные сумерки, и я замерзла. Сидела в укромном уголке во дворе перед домом и смотрела, как загораются окна, а за ними суетливо двигаются безликие женские фигуры. Те, что рожали детей и дорожили ими, были, в моих глазах, нормальными матерями. В пять часов дня они уже начинали готовить ужин, стряпали основательную, сытную еду, необходимую в это время года.

С течением лет я перестала даже примерно понимать, что в моем случае значит «нормальная», и теперь действительно не знаю, которая из двух моя мать. Мне ее не хватает, как может не хватать жизненных сил, надежного убежища, уверенности в завтрашнем дне. Это пустота, от которой не избавиться, она мне хорошо знакома, но непреодолима. Заглядывая внутрь себя, я обнаруживаю унылый пейзаж, который ночью лишает меня сна и населяет призраками то небольшое пространство, что осталось за его пределами. Единственная мать, которую я никогда не теряла, — это мой страх.

В тот вечер Адриана вышла меня искать. Но оба уличных фонаря во дворе перегорели, а она побоялась заходить в сумрачную зону, держалась поблизости от двери и звала меня, обращаясь к темноте. Сопротивляться этим мольбам умирающего котенка было непросто, но я пыталась. Мне было видно, что она выскочила наружу без пальто и теперь притопывала ногами и терла руки, чтобы не окоченеть. Уходи, возвращайся домой, беззвучно умоляла я, но внутри себя просила о другом: останься еще, дождись, пока я буду готова. Она словно услышала меня и внятно ответила сразу на все вопросы:

— Если ты не вернешься, я останусь здесь и заболею, и ты будешь в этом виновата. У меня уже капает из носа.

Я еще немного потянула время, потом сдалась. Шагнула в мутный ореол света, и она увидела меня, помчалась навстречу и обняла.

— Ты меня чуть не угробила… — сказала она, потирая застывшую спину. — Когда ты решила сбежать, ты обо мне подумала?

Я была не голодна и сразу пошла спать. Через закрытую дверь до меня доносились голоса на кухне. Вдруг кто-то вошел в комнату, и я притворилась, будто сплю. Это была мать.

Я узнала ее по шарканью тапок. Она, должно быть, почувствовала, что я не сплю.

— Положи на грудь, не то заболеешь, — сказала она и отвернула угол одеяла.

Она нагрела в духовке кирпич и обернула его полотенцами, чтобы я не обожглась. Из-под груза, лежавшего на груди, по телу начало разливаться тепло и ощущение блаженства и скоро дошло до самого сердца. Теперь оно билось спокойно.

Она молча удалилась, а я погрузилась в короткий глубокий сон. Жара не было.

24

Я поняла, что наступило Рождество по тому, что начались школьные каникулы и в полночь зазвонили колокола. Я слушала их перезвон, лежа в кровати: на службу мы не пошли и рыбу в сочельник не готовили. Мы ели поджаренный хлеб, и мне он понравился больше, чем запеченный под соусом угорь, которым меня кормили в прежние годы. Мне он всегда казался каким-то липким, но приходилось съесть хоть немного из уважения к традиции: так хотела моя мать.