Читаем Аппетит полностью

К северу от моста мне пришлось вести лошадь шагом сквозь толпу, которая расступалась неохотно, раздраженно. Если бы я не выкрикивал девиз Медичи, то меня бы стащили наземь, потому что вокруг было море яростных лиц, а я слишком выделялся в этот роковой день. Целую вечность пришлось проталкиваться до Пьяцца делла Синьория. Она, разумеется, была заполнена народом, и над толпой поднимался странный шум: нестройный, не совсем человеческий звук, что-то между скрежетом цикад и грохотом черепицы, в бурю скатывающейся со старой крыши. В былые времена я уже видывал эту площадь настолько же полной, когда казнили какого-то несчастного ублюдка: толпа была спокойной или вялой, но сегодня она вскипала и утихала, накатывая на стены самой Синьории. А над всеми этими людьми – мертвецы. Вот они висят, двадцать или больше, из каждого верхнего окна, их лица и связанные руки уже раздулись и посинели. Над толпой качались головы, насаженные на острия пик, кабаньих рогатин и даже рыболовных острог, – и не только головы, но и ноги, половина торса с болтающейся рукой, согнутой и твердой. Я был уже почти на другой стороне площади, когда кто-то ткнул мне в лицо мертвой головой. Мгновение я смотрел в подернутые пленкой желтые глаза, на кровь, запекшуюся на щетине под носом. Я не узнал его – и должен ли был? «Palle!» – рявкнул я в распухшее ухо, и голова закачалась и продолжила свой путь.

Борго де Гречи была похожа на вздувшуюся реку, и мне пришлось пробиваться против потока разъяренных тел. Прошел, наверное, час, прежде чем я добрался до Виа деи Бенчи. Я теперь был дома, в округе Черного Льва, но, как и сказал Джованни, город весь перевернулся вверх тормашками. Ведь не могла же Флоренция так сильно измениться за семь лет? Я думал только об одном – добраться до палаццо Барони. Но все мои чувства сделались яркими, живыми, все во мне выискивало что-нибудь знакомое, приметы моего города: его запахи, звуки, цвет камней. Камни остались на месте, но запахи были неправильные. Там, где мне следовало проезжать сквозь волны баттуты, раскаленного сала и жарящейся говядины, я не чуял ничего, кроме остывших печей и пролитого скисающего вина. С ревом толпы, яростью и замешательством, сгущающимися в воздухе, Флоренция больше не была той, которую я помнил, – больше, но и меньше. Какой-то голос пилил меня: что, если я сделал что-то, разрушившее мой город, который я повсюду носил в себе? Что, если весь этот каннабис, бетель, все вино и влажные, липкие, как смола, объятия похоти убили его навсегда? Что, если город стал совершенно другим? Иначе как я мог быть здесь – и не здесь? И кстати, возможен ли мой город без готовящейся еды? Во всех моих снах и мечтах, во всех горячках, помутнениях и скитаниях я никогда не мог вообразить такого. Я проезжал по улицам, которые хорошо знал, и голоса были реальны, углы реальны, святые в часовнях реальны. Но никто ничего не готовил.

В толпе появился разрыв, и я шпорами поторопил свою лошадь туда. Вдруг еще более плотная толпа мужчин и женщин выскочила из боковой улочки. Я позволил им нести нас. Сквозь толпу вели мужчину с избитым почти до черноты лицом, его глаза заплыли и не открывались, вокруг шеи обвивалась веревка. Люди тянулись через плечи своих товарищей, чтобы отвесить удар по его склоненной голове и обвисшим плечам. «Palle! Palle!» Рев стоял оглушительный.

Наконец справа появилась Виа де Рустичи. Я пробился сквозь толпу на более широкую улицу, палаццо Барони стоит сразу за церковью. Улица была почти свободна, и мне удалось пустить лошадь чем-то вроде легкого галопа. Но на углу Пьяцца Сан-Ремиджо мне заступили путь трое пикинеров. Поверх одежды они носили спешно сшитые короткие плащи цветов Медичи, но пики выглядели вполне официально. Однако не успели они нацелить оружие на меня, как я пригнулся к шее лошади и вонзил шпоры ей в бока. Мы просвистели мимо них, и я почти ощутил запах жира на остриях пик, пронесшихся по обе стороны моей головы. Пикинеры орали мне вслед, но я уже и так натягивал поводья, потому что передо мной дорогу перегораживала сломанная мебель, а на баррикаде стояли люди, вопя каким-то другим людям, которых я не видел. Я не сразу понял, что это и есть палаццо Барони. Что-то белое мелькнуло в одном из верхних окон и взмыло в воздух, будто гусь неизвестно как пробрался в дом и сейчас убегал, но это оказалась подушка, которая прилетела в руки рябой женщины, стоящей прямо передо мной. Та воздела подушку к небу и заулюлюкала, то же сделали и все остальные. Я спрыгнул с лошади, перекинул поводья через деревянную скамью, поставленную на попа у стены. Пикинеры бежали по улице ко мне, но я, не обращая на них внимания, протиснулся мимо радостной женщины с трофейной подушкой и остановился у входа в дом Бартоло Барони.