Читаем Аппетит полностью

– Нино, это ты и делаешь, – заметила Тессина. – Это и его жизнь тоже, донна Уливетта, – объяснила она озадаченной женщине. – И понимаете, я знаю его всю свою жизнь, но никогда до сего дня не видела, как он готовит. Он мешал в большом горшке чудесной ложкой вашего милого мужа.

– Господи… Да! Тессина… – Я вскочил. – Ложка! Он, наверное, чем-то смазывал ложку! Донна Уливетта, Уголино не мазал чем-нибудь ложку? Пряностями? Травой? Чем-нибудь из вашего сада?

– Ничем, ничем не мазал! Это была просто наша старая ложка. Он пользовался ею днем, я вечером. Я бы знала, если бы в ней было что-то чуднóе.

– Погодите… Вы тоже ею пользовались?

– Конечно. – Она пожала плечами, теперь спокойнее, поняв, что я не опасный сумасшедший, а только упрямый.

– Но что вы ею готовили?

– Готовила? Что я могу готовить? Обычные вещи. Простую еду. Нашу еду.

– Но это же могло быть что угодно, этот привкус! Что угодно. А почему, синьора, он позволял вам пользоваться его ложкой?

– Почему? У нас была всего одна. Когда он умер, я купила другую, потому что… не знаю. Она мне слишком напоминала о нем. Но пока он был жив, у нас была одна ложка, как у большинства людей. Потому что мы были бедны. – Она умолкла и подняла запачканную сажей руку, чтобы стереть слезу, ползущую по щеке. – Потому что мы были бедны и потому что он любил меня, – продолжала она. – Он стоял за этими горшками каждый день, и когда отдавал мне ложку, я чувствовала, где на ней лежала его рука. Его пальцы состарились на ней, понимаете? Когда он возвращался домой, мне приходилось растирать их, просто чтобы выпрямить. Это я могла для него сделать. Он работал целыми днями, мешая горшки, потому что любил меня.

И тут я понял: только сейчас, отхлебывая крапивный суп, ощущая вкус зеленых стеблей, силу самой жизни, которая проталкивала молодые побеги сквозь камни и плиты мостовой, сквозь утоптанную грязь. Вот этим Уголино и приправлял свою еду. Всем этим: нашей едой. Пáром, который плыл, невидимый, по улицам. Рецептами, записанными в книгах или нашептанными на смертном одре. Горшками, в которых люди мешали каждый день своей жизни рубец, риболлиту, пепозо, мясное рагу, вареное мясо. Делая круги ложкой, рисуя солнце, звезды и луну в бульоне, в баттуте. Писали даже те, кто не знал букв, – песнь любви длиною в жизнь.

Тессина зачерпнула суп, съела, зачерпнула опять. Я никогда не узнаю вкуса, который чувствует она: алхимию почвы, муравьев, ползущих по листьям, когда те тянутся к солнцу; соль и перец, крапиву. Или просто суп, обычный хороший суп.

И я не знаю, какой вкус ощущает она сейчас, когда огромный купол собора окрашивается во все более темный красный, когда она берет из моей руки персик и откусывает кусочек. Чувствует ли она ту же сладость, что и я? Уксусные булавочные уколы осиных лапок, амбру, сочащуюся золотыми каплями, уходящую в теплый, коричневый, такой же, как черепица маэстро Брунеллески? Я не знаю сейчас – и я не знал тогда. Но была одна вещь, которую мы распробовали в том простом добром супе, хотя я так никогда, за всю жизнь, и не нащупал ее языком. Это нечто не имело ни вкуса, ни аромата, но царило там, порожденное медленным танцем ложки и руки, ее державшей. И это была любовь.