Читаем Антиглянец полностью

Из гордых логотипов я неплохо была знакома только с одним – Prada. Вот так и становятся постоянными клиентами марки – купишь одну вещь, и уже не страшно. Кто попрет против Прады из последней коллекции? Знакомьтесь, прямо из Милана!

Я ее сразу увидела – на полке стояла сумка, такая же, как у меня. Они встретились. Две родные сестры – коричневая москвичка и черная итальянка. Заглянула в кармашек в поисках ценника. Привычка сравнивать цены досталась мне от бабушки. Она, как заправский маркетолог, проводила многочасовой мониторинг цен в окрестных магазинах, и, сэкономив 78 копеек на пачке творога, возвращалась домой довольная, но еле живая. Потом мерила давление и пила лекарство. Убеждать ее, что лекарство дороже творога, было бесполезно.

Я ощутила себя наследницей семейной стратегии, когда нашла бирку. Неплохо я сэкономила! Бабушка была бы счаст­лива. Жаль, что она не дожила до моего экономического триумфа.

– Вам подсказать? – подбежала ко мне продавщица, принимая из моих рук вещь.

– Нет, я все вижу и так. А распродажи у вас здесь бывают?

– А как же, конечно. Но на некоторые сумки скидки мы не делаем. Так что если вы хотите, лучше покупайте сейчас.

– Я уже купила, – сказала я, выставляя свою Праду в качестве щита.

– Ну… – она скептически осмотрела мою сумку. – А вы где ее покупали, если не секрет?

– В Милане.

– Вряд ли. Потому что этой коллекции там нет. Есть только в Лондоне и в Москве, боюсь, что вы ошибаетесь.

Это был намек. Или точный маркетинговый ход. Чтобы доказать подлинность своей Прады, я должна купить еще одну – именно здесь. Не дождетесь! Я вышла на улицу.

Напротив был бутик Graff, который часто фигурировал в Иркиных письмах. Интерьер внутри походил на музей-квартиру. Только здесь никто не жил, кроме бриллиантов и рубинов, запаянных в бронированное стекло.

Я наугад ткнула в витрину. Просто чтобы понять порядок цен. Я, может быть, тоже маркетолог. Или муж у меня маркетолог. Изучает цены на нефтяные фьючерсы. Торгует совестью на бирже.

– Все вместе, – около миллиона евро, – улыбнулась мне очаровательная продавщица.

– Боже мой, неужели это кто-то покупает? – выдохнула я. Сумма была больше любых моих ожиданий. Хорошо, что бабушка до этого не дожила. Плохо, что нет у меня мужа, бессовестного роскошного олигарха. А Канторович мог бы… Стоять! Не сметь даже думать!

– Покупают, конечно, и очень хорошо, – девушка сияла и излучала доброжелательность. – Вы что-то для себя выбираете? Я могу подсказать. Вообще у Graff – лучшие в мире бриллианты. Ну, имеются в виду, конечно, большие, от карата.

Не знаю, кем надо быть, чтобы грамотно поддержать такой диалог и не скатиться в обсуждение итогов приватизации.

– А что у вас самое дешевое? – спросила я, изображая отважную Одри Хепберн, которая спрашивала у продавца в бутике Tiffany: «А что у вас есть за десять долларов?» Продавец отвечал, что Tiffany славится своим великодушием, и предложил набиратель телефонного номера за $7. Самым великодушным предложением у Graff были сережки-бабочки за €7000. Похожие я носила в детстве.

От вступления в ряды коммунистов-антиглобалистов меня спасла мама.

– Алло, Аленушка, дочка, ты где?! Как дела? – кричала мама в трубку, нарушая музейную тишину бутика. – Аленушка, ты на работе?!

– Нет, я в Третьяковке.

Мне не хотелось ее расстраивать. Пусть поживет еще полдня в неведении, что ее дочь провалила очередной карьерный проект.

– В Третьяковке? Там что, выставка?

– В некотором смысле да.

Это было прелестно. По отношению к слову «Третьяковка» можно было судить о статусе человека, как по ударению в слове «звоните». Мама, бывший научный работник, ставила ударение правильно и знала, что Третьяковка – это такой музей. И не подозревала о существовании людей, которые думали, что Третьяковка – это такой магазин, и вообще не парились по поводу ударений.

– Аленушка, ты голодная? Хочешь, приезжай. У меня обед есть.

– Мам, я перезвоню, хорошо?

Я поблагодарила барышню и рванула к выходу. Охранник с явным облегчением выпустил меня наружу. Правильно, не надо смущать людей, они же подумали, что я пришла их грабить. Принять меня за покупателя было невозможно. Он знает своих покупателей наперечет. По котировкам на фондовой бирже.

Я покинула Третьяковский проезд, выставку антинародного хозяйства. Сразу стало легче дышать.

Вот. Я поняла, в чем дело. Что мне мешало в новой Москве и чего не было в старом добром Милане. В районе Monte­napoleone не было ничего демократичного. Это была концентрированная роскошь безо всяких заигрываний с электоратом. Хотите есть – идите в кафе Armani. А здесь, стоило выйти из-под арки Третьяковки, начиналась другая жизнь. В нескольких метрах стоял киоск «Стардогс», сосиски с кетчупом, студенты с пивом, обертки от мороженого.

Я встала в очередь за студентом в красной курточке. И назло всей Третьяковке купила себе датскую сосиску с майо­незом.

Если бы меня сейчас увидел кто-нибудь из пула гламурных журналистов, это был бы конец карьеры. После такого публичного падения меня никогда, ни под каким видом не пустили бы на порог журнала «Вог».