Читаем Антиглянец полностью

– Отлично от нуля! Тебе сложно оценить. У тебя опыта мало. Ты же у нас романтическая. И потом, я тебе всегда говорила: они и мы – два мира, два детства. Но ты меня не слушала. Тебе богатого надо – ты же у нас эстет. А бедность – это неэстетично. Я понимаю. Скажи честно, упиралась бы ты в Канторовича, если бы он не был олигархом? Ну представь – все то же самое, но без денег. Подожди, сейчас пописать схожу.

Думала ли я о том, сколько у него денег? Да, думала. Я знала его рейтинг в списке Forbes. Но не пересчитывала, сколько и чего мне бы досталось, если бы да кабы, не включала счетчик… Работая в газете и каждый день имея дело с обладателями фантастических состояний, я привыкла абстрагироваться, воспринимать деньги как количество нулей. К тому же мы писали не о том, сколько у них денег, а про то, что они с этими деньгами делают. Мы смотрели на деньги как на экономический инструмент, который заставляет работать заводы и фабрики, конторы и офисы, двигает башни подъемных кранов и качает нефть в трубах. Это была абстрактная, неперсонифицированная энергия экономики, которая худо-бедно, но шевелилась, подгоняемая деньгами. Советская программа «Время» показывала вести с полей – комбайны молотили рожь, варилась сталь, грузились вагоны, повинуясь воле партии и правительства. То же самое грандиозное движение теперь свершалось по воле денег. Эти деньги, превращенные в инвестиции, в железки, трубы, сырье, нельзя было потрогать и попользовать.

В журнале я увидела оборотную сторону. Гламур – это как раз про то, как деньги пользовать. Я погрузилась в изучение стихии вип-потребления – бриллианты, яхты, пароходы. И в самолете мне понравилось летать. И дом, Настин дом, был скорее всего шикарный. То, что я успела увидеть, было неплохо. Потреблять на уровне Канторовича, как Канторович, вместе с Канторовичем – это, наверное, здорово. Но мой визит в страну крутых был кратковременным и даже экстремальным.

Я не успела утонуть в роскоши, только отхлебнула маленький глоточек… В самолете я летела с бедной Настей, в вертолете я везла Настю, в его доме меня встречала Настя.

Удовольствие – тогда удовольствие, когда оно отделено от других функций, например, от функции обслуживания. А я была призвана в олигархические чертоги как обслуга – спасти прекрасную принцессу от французской полиции. Так что не надо меня спрашивать, что я думаю про его деньги. Может, стоит спросить у шофера Абрамовича, получает ли он удовольствие, когда рулит его «Майбахом», или у капитана Абрамовича, нравится ли тому управлять яхтой Extasea? И какое еще чувство примешивается к этому? Зависть, раздражение, желание все взять и поделить? Или ревность – как в моем случае?

Мне хотелось понять, какую роль сыграли деньги в том, что наши отношения разрушились. Или они вообще были обречены? Меня волновал вопрос – каким бы был Канторович, если бы не был богатым? Каким он вообще был, пока не стал богатым? Вот что важнее! Все это время я искала и находила в нем черты того человека, который еще не знал, во что превращаются люди в итоге приватизации.

А может, все не так. И я сижу и вру себе. Я нормальная, такая же, как все, корыстная сука. Как сказал кто-то умный – деньги самый сексуальный объект в современном мире. Вот поэтому олигархи, а не нищие. Что любят женщины? Власть, талант, деньги. В нем был талант властвовать над деньгами. Три мужские доблести, за которыми все охотятся так же, как и я.

– Ну, на чем мы остановились? – Обновленная Олейникова явилась из ванной с чистыми руками. И приступила к прерванной операции.

– На теме «если бы он не был Канторовичем».

– Нет, ты не путай меня! Мы про деньги. Я тебя понимаю, хочется уверенности и гарантий, а их дают деньги. Ты просто попалась.

– Нет. Я попалась, потому что он – это он, – сказала я, пересчитывая сигареты в пачке. Осталось всего четыре.

– Не ври. Хоть сама себе не ври! Ты опять по кругу ходишь.

– Нет, Свет. Я же видела и других – разных, всяких. А тут совпало. Все совпало.

– Алена, это не лечится! Я тебе объясняю из учебника политэкономии – это классовая борьба. Помноженная на межполовую, – говорила Светка, заливая в себя остатки вина.

– Почему борьба? Мужчина и женщина – это любовь, а не борьба.

Несмотря на сегодняшнее, я настаивала на этом!

– Ты совсем у меня дурочка. Это всегда борьба. В браке борьба – кто главный. За детей борьба – кого больше будут любить, маму или папу. До самой смерти будем воевать – кто раньше умрет и кому достанется наследство. На родителей своих посмотри. Или на моих. Что, разве не так?

– Не согласна. Зачем тогда вообще выходить замуж?

– Затем, чтобы тебя родить, такую умную! И экономику никто не отменял. Вдвоем жить экономичнее. Это я тебе как маркетолог говорю. А если ты богатая, вообще не надо замуж. Заметь, твой Канторович так же думает. Почему, спрашивается, он не женится?

– Он женится на Насте, – сказала я, отчаянно пытаясь переломить ее логику. Чтобы опрокинуть эту систему убийственной аргументации, пришлось рвануть глубинную бомбу, которая тут же разорвала мне внутренности.