Читаем Анри Бергсон полностью

Последняя встреча двух философов состоялась в мае 1910 г. в Париже (в августе этого года Джеймс скончался). Бергсон всегда хранил память об этой дружбе, которую считал «одной из наивысших радостей» своей жизни, неоднократно упоминал о Джеймсе в переписке. «Никто из философов, – замечал он, – не был более щедро наделен даром симпатии. С другой стороны, никто из них не заходил столь далеко в своем благородстве: Джеймс порой даже объявлял себя учеником там, где на самом деле был учителем»[387]. Бергсон написал предисловия к французским переводам «Прагматизма» (1911) и «Избранной переписки» Джеймса (1924), где высоко оценивал философию американского мыслителя, которая, на его взгляд, часто получала искаженную трактовку. Хотя еще сравнительно недавно он возражал своему коллеге, не признавая изменчивости истины, в предисловии к переводу «Прагматизма» он уже по-иному отзывается об идее истины у Джеймса. «Говорили, – пишет Бергсон, – что прагматизм Джеймса есть только форма скептицизма, что он принижает истину, подчиняет ее материальной полезности, что он подрывает доверие к бескорыстному научному исследованию. Такая интерпретация никогда не придет на ум тем, кто внимательно прочтет эту книгу. И она глубоко удивит тех, кто имел счастье знать этого человека. Никто не любил истину более пылко, чем он. Никто не искал ее с большей страстью»[388]. Но Джеймс, по убеждению Бергсона, понимал, что не существует истин, пребывающих, как полагали древние философы, вне пространства и времени, в вечности; что нет априорных истин, предсуществующих нашим утверждениям, как представляли это философы Нового времени и даже Кант, хотя он и признал любую научную истину зависящей от человеческого сознания. «Эта концепция истины естественна для нашего духа и для философии, поскольку естественно представлять себе реальность как совершенно связное и систематизированное целое, поддерживаемое логическим каркасом. Таким каркасом якобы и является сама истина» (р. 274). Однако Джеймс исходил из опыта, а опыт, по Бергсону, не показывает ничего подобного. Пребывая в движущейся, а не статичной, застывшей реальности, человек называет истинным то, что дает ему подход к ней, помещает его в условия, наиболее удобные для действия. Но если реальность не есть тот систематизированный универсум, какой выражается в логических законах, то истина, даваемая интеллектом, скорее использует реальность, чем позволяет проникнуть в нее.

Вместе с тем, по Джеймсу, утверждает Бергсон, истина вовсе не является произвольной и зависящей от каждого из нас; дело в том, что существуют истины различного рода, и среди них есть те, направление которых отмечено самой реальностью, соответствует ее течению. Это истины чувства, наиболее глубоко укорененные в реальности; истины, которые до того, как стать мыслимыми, были прочувствованы, прожиты. Хотя в концепции Джеймса, замечает Бергсон, значение человеческого разума действительно приуменьшается, зато существенно возрастает значение человека как такового, взятого в целом, в единстве интеллекта, чувственности и воли. Возвращаясь к этим темам в одном из поздних писем, Бергсон писал, что в последние годы жизни Джеймс предпочитал представлять свою философию «в двух различных аспектах: как плюрализм и прагматизм. За этими двумя “измами” был еще и третий, который я назвал бы “психологизмом”, или “спиритуализмом", в принятом во Франции значении этого слова. Последний термин все объясняет. Существуя в глубине самого себя, в контакте с Источником духовных энергий или с чем-то эманировавшим из него, он чувствовал себя как дома в мире духа…»[389] Мы не будем пытаться как-то подтвердить или оспорить интерпретацию Бергсона, заметим только, что некоторые места из «Многообразия религиозного опыта» – работы Джеймса, которая была особенно важна для Бергсона и к которой мы вскоре обратимся, вполне с ней согласуются. Нам интересна здесь, как и в других аналогичных случаях, собственная оценка Бергсона, и именно она объясняет тот факт, что прагматист Джеймс и метафизик Бергсон так хорошо находили общий язык.