Читаем Анри Бергсон полностью

В своем ответе Леруа Бергсон сформулировал ту идею, которая станет для него ведущей в гносеологии и методологии: нужно различать, подчеркнул он, «между мыслью, черпающей из ее глубоких источников, и мыслью, развернутой на поверхности, готовой закоченеть в формулах» (с. 86). Соответственно можно различить два рода интеллектуализма: истинный, переживающий свои идеи, и ложный, превращающий подвижные идеи в застывшие, статические понятия. Как буква является врагом духа, так интеллектуализм второго типа всегда будет врагом первого. Итак, Бергсон ясно говорит здесь о том, что сфера духа, разума, мышления шире области «поверхностного» интеллекта. Но это не значит, что он призывает выйти вообще из сферы рационального. Фактически он продолжает мысль, высказанную в «Опыте о непосредственных данных сознания»: у разума, как и у чувств, есть свои глубины и своя поверхностность, и мыслить нужно в глубине. Реальный прогресс, полагает Бергсон, совершается не путем оперирования готовыми понятиями, каждое из которых могло бы «служить этикеткой для какой-нибудь школы», но «путем усилия, расширяющего интеллект» (с. 94, 81). И такое усилие должно опираться на живой опыт – как внутренний, так и внешний. Бергсон формулирует здесь принцип, или правило метода, которому он следовал в прежних работах и будет следовать впредь; позже он назовет его методом сопоставления (recoupement). Этот принцип заключается в выявлении конкретных «линий фактов», которые по отдельности могут привести только к вероятным выводам, но в точке их пересечения вероятность практически тождественна достоверности.

В этих своих представлениях Бергсон видит и ответ на вопрос о моральных следствиях его концепции, заданный ему Бело. Он признает, что от психофизиологии, изложенной в «Материи и памяти», нельзя непосредственно перейти к морали; на этой еще неопределенной «философии жизни» не построить точного и завершенного этического учения. Но она, по крайней мере, дает направление для метафизического усилия, которое позволит полнее понять природу жизни; мышление лучше осознает таким образом собственную природу и свою независимость от материи. Моральность (точнее, в данном контексте, духовность) колеблется между привязанностью к жизни и оторванностью от нее. И она не должна останавливаться на каком-то из этих полюсов: «Если не привязываешься к жизни, то усилию недостает интенсивности. Если не отрываешься от нее, хотя бы слегка и мысленно, – усилию недостает направления» (с. 77). Ответ, как видим, еще неопределенный; чувствуется, что к более четкому ответу Бергсон пока не готов. Это касается и вопроса о значении жизни, о чем здесь часто идет речь. Смысл понятия «жизнь» не очень отчетлив: Бергсон поясняет, что имеет под ним в виду психологическую жизнь, но фактически употребляет его и в более широком значении, не только применительно к индивиду. Он вновь, как и в «Смехе», дает определение, в котором звучат мотивы будущей «Творческой эволюции»: «…жизнь есть огромное усилие со стороны мысли, чтобы получить от материи что-то, что материя не желала бы ей дать. Материя инертна, она есть обиталище необходимости, она действует механически. Кажется, что мысль ищет того, чтобы воспользоваться этим предрасположением материи к механизации, чтобы утилизировать его для действий и обратить в случайные движения в пространстве и в непредвидимые события во времени всю творческую энергию, которую она несет в себе… Но она попадает в западню… становится пленницей механизмов, ею заведенных. Автоматизм овладевает ею и, в силу неизбежного забвения намеченной цели, жизнь, которая должна быть не более как средством в виду высшей цели, тратится целиком на усилие, чтобы только сохранить самое себя» (с. 75–76). Здесь на одной странице фактически сформулирована в главных моментах концепция творческой эволюции, которая будет подробно изложена шесть лет спустя. Отметим изменение представления о материи: она, как и в «Смехе», утрачивает те «живые» элементы, о которых говорилось в «Материи и памяти»: она инертна, прибежище необходимости; в этом явственно ощущается влияние Плотина. А вот язык в общем контексте эволюционного процесса представлен уже по-иному: он – не только источник автоматизма, налагаемого на мышление, но и орудие освобождения, которое, как и мозг, позволяет человеку подняться над другими живыми существами.