Читаем Аномальная зона полностью

Но не решались, наученные нашими со Степаном злоключениями и встречей с диким народцем. Берега казались нелюдимыми. Да и время подспудно тревожное – «режим», говоря языком кинематографии. Солнце в нижней части небосклона, краски затухают; время, когда нервишки непроизвольно пошаливают. Шафранов развлекался с шестами, бегая от борта к борту и удерживая плот на стремнине. Остальные сидели в коробе. Анюта оправилась от испуга (чуть не потеряла надежного партнера по семейным скандалам), подремывала, свернувшись клубочком. Плавала в прострации между сном и явью осунувшаяся Арлине. Я развязал мешок, пересчитал оставшиеся патроны – порядка трех дюжин, затолкал семь штук в обойму, замкнул предохранитель.

– Я бы тоже научился стрелять, – пробормотал Степан.

– Научим, – отозвался Корович. – Только зачем это тебе, приятель? Либо помрем, либо попадем в такие края, где умение стрелять скрывают, как срамную привычку... Смотри сюда. – Он пересел поближе к Степану, извлек из «кипариса» магазин, передернул затвор, чтобы не осталось чего в стволе. – Даю первый урок. Это пистолет-пулемет «кипарис». Обучаться стрельбе из «моссберга» не предлагаю – он того же роста, что и ты; если выстрелишь, улетишь, как из пушки... Итак, запоминай: это ствол, это казенник – задняя часть, и ни в коем случае не наоборот...

Анюта выбралась из полудремы, обняла меня за поясницу, положила голову на колени.

– Какая идиллия, – восхитился «человек с шестом», – Ромео и Джульетта. Ваши скандалы только сплачивают ваш нерушимый союз, друзья мои.

– Ну, не знаю... – пробормотала Анюта. – Что-то мне не хочется, чтобы у нас все было, как у Ромео и Джульетты...

– Это точно, – согласился Корович. – Нет повести печальнее на свете...

– Решительно не согласен, – возразил Шафранов, – есть повесть печальнее. Называется повесть о пустом желудке.

– Вот только не надо наступать на больную мозоль... – запротестовала вечно не доедающая Анюта.

Животрепещущая тема вновь давала о себе знать. Когда солнце за спиной докатилось до гребней плавающих в дымке гор, мы решили сделать остановку и осторожно обследовать береговую линию на предмет съестного. «Фастфуд-тур», – пошутил Шафранов. «Определяющее слово – «осторожно», – акцентировал я. – Передвигаемся группой, куда попало не лезем и думаем прежде всего головой, а не желудком». Люди вроде бы согласились. Местность уже не казалась столь мрачной, зеленели островки растительности, скалы радовали причудливостью конфигураций. Птицы парили над речной долиной, вились кругами, перекликались, приземлялись в расщелины, орали оттуда. У местных пернатых хорошо были развиты голосовые мышцы: они издавали разнообразные звуки высокого тембра и словно демонстрировали друг перед дружкой мастерство полета – падали камнем с высоты, сопровождая падение криком, взмывали ввысь. Слишком крупных особей мы не видели, и это радовало.

Мы пристали в тихой заводи у травянистого обрыва, привязали плот к скале и со всеми мерами предосторожности, держа оружие наготове, стали продвигаться в глубь береговой полосы. Лесок в седловине между скалами был предельно символичным. Опасных растений мы в нем не обнаружили, но и еда там не росла и не прыгала. Степан наткнулся на грибную семейку, принялся ее обнюхивать, попробовал на язык – насилу оттащили, вдолбив в голову, что с грибами мы не дружим, поскольку в незнакомой местности даже знакомые грибы могут таить опасность. «Псилоцибинчику бы сейчас, – мечтательно вздохнул Шафранов. – Завалиться на дно колодца и забыться на недельку-другую...»

На обратной стороне леса начиналась горная гряда. В этом каменном бардаке не было ничего оригинального. Не думаю, что имело смысл углубляться в завалы. Но возвращаться с пустыми руками хотелось еще меньше. Мы поднялись на каменистую площадку, зависшую над местностью вроде подиума, и вплотную приблизились к разломанной скале. Корович подсадил коротышку на неровную террасу, вскарабкался сам. На скале тревожно закричала птица. Еще одна прошла на бреющем полете, уселась на покатом выступе и уставилась на нас, склонив голову. Черно-бурая, с мясистым туловищем, длинной дряблой шеей, похожей на гофрированный шланг, и практически человеческими глазами. Неясное чувство подсказывало мне, что данный вид науке неизвестен, хотя и принадлежало божье создание определенно к категории хищников. Гортанный крик раздался сзади, и что-то массивное с шумом опустилось на ветку. Встрепенулась листва в оставшемся за спиной лесу.

– А вот странно... – начала как-то механически Арлине. – Я не знаю, как здесь принято... Вот если у человека две головы, это... – Она замялась.

– Это плохо, – осторожно заметил я.

– Это очень плохо, – согласился Шафранов. – Это в некотором роде патология.

– А если у птицы две головы? – сглотнув, проговорила Арлине.

Сердце тревожно заныло. Я оглянулся, пристроив помповик на плечо, чтобы удобнее было прилаживать в боевое положение. В лесочке, где Степан нашел грибную семейку, было тихо. Птица, севшая на ветку, визуально не просматривалась.

– Герб? – подумав, предположил Корович.