Читаем Аномальная зона полностью

...Отрывистые крики прорывались сквозь сон. Я прикладывал титанические усилия, чтобы проснуться, – тряс головой, приподнимался. Видения цеплялись за сознание, упорно не желали меня покидать. Забавные ощущения порой возникают, когда реальность путается с иллюзорностью...

– Михаил Андреевич, ты здесь?! – кричали где-то далеко.

– Здесь он, здесь! – срывая голос, кричала женщина. – Отсюда стреляли!

Я поднялся, опираясь на ружье, дослал патрон в патронник, пальнул в черноту. Доковылял до желоба.

– Мы здесь! Помогите!..

Я кричал долго; сначала хрипел, свистел, сопел, потом очень кстати прорезался голос, и меня услышали! Я кричал, чтобы ни в коем случае не заходили в пещеру, там ужасный «гололед», пусть вяжут спасательный трос – из веревок, обрывков лиан (на плоту был приличный запас), пусть спускают его вниз, привязав к чему-нибудь металлическому... Мои призывы услышали; они кричали, что все поняли, предложили потерпеть минут тридцать, а если уж совсем нам тут туго, могут развлечь разговорами... Откуда взялись силы? Я пинал обмирающего коротышку, тряс его за грудки, хрипел, что спасение на мази, Чип и Дейл спешат на помощь, не пройдет и суток... Он отбивался, умолял, чтобы его оставили в покое, обзывался обидными словами, шептал, что хочет спать, что поспит еще малость... «Зарядка» приносила результаты: я мог двигаться, хотя и онемели ноги ниже щиколоток... Вскоре что-то сверзилось с металлическим стуком. Я нащупал под ногами увесистый «стечкин», из которого предусмотрительно вынули обойму. Веревку привязали к спусковой скобе. Я обмотал ее вокруг коротышки, схватил его за шиворот, приподнял:

– Вытаскивай!

Затихли жалобные стенания. Омертвление расползалось, достигло колен. Ампутированные ноги мне были не нужны, и я принялся их лихорадочно растирать. Когда опять свалился «стечкин», я забросил помповик за спину – а ноги уже не держали, – обмотался веревкой вокруг пояса, соорудил непослушными руками «турецкую голову», дернул... и, кажется, лишился сознания. Я помнил, что меня вытаскивали без особой галантности; я бился о стены, но ничего не чувствовал. Прекращали тащить, передыхали, а я висел на натянутой «струне», гадая, когда же она порвется. Скатывался обратно – это было страшно, но я готов был принять любой исход. Шаг вперед, два назад... От яркого света я чуть не ослеп, он и вернул меня к жизни. Я еле шевелил языком, валяясь на солнышке, а вокруг меня хлопотали озабоченные люди – такие близкие и родные. Попискивала Анюта, награждая меня пощечинами (чтобы быстрее, наверное, оживал). Потом орала, что меня только за смертью посылать, что она уже вся извелась, чуть с ума не сошла. На кого я ее задумал бросить?! Были какие-то импровизированные волокуши; Анюта поддерживала мою голову, ноги бились о камни, а перед глазами мерцала спина Коровича, запряженного в упряжку...

Нашему рассказу о мамонтах никто не поверил. Решили, что воображение от холода разыгралось. Ума не приложу, каким это образом от холода может разыграться воображение. «Что же вы от мамонта кусочек не отрезали? – нервно хихикал Шафранов. – Жрать охота, сил нет. А древние люди, между прочим, мамонтятину потребляли за милую душу. Подумаешь, пару миллионов лет в пещере провалялись...» И вспоминал, как ел на спор говяжью тушенку, датированную сорок шестым годом – да так ел, что за ушами трещало, и желудок даже не крякнул. «Не пару миллионов лет, а несколько тысяч, – резонно возражал Корович. – А это, знаешь ли, не сорок шестой год. Да, возможно, не отравились бы, но хрен бы наелись...»

Мне было абсолютно безразлично, верят нам или нет. Пылал костер, мы с коротышкой лежали на камнях, обложенные со всех сторон горящими чушками. До фатального обморожения дело не дошло, конечности отходили от холода, но отходили с такой вспарывающей болью, что мы орали дурными голосами, вертелись, как на углях, а после этого заново учились ходить.

Не сказать, что я достиг просветления, прозрел и понял глубинный смысл бытия, но изменения в голове происходили. С коротышкой творилось то же самое. Мы сидели в коробе, притихшие, и меланхолично смотрели на плывущие мимо плота скалы, а остальные переглядывались, делали понимающие мины и старались нас не доставать. Было семь часов вечера. Солнце подсело, скалы горели и переливались. В речной долине царила неестественная тишина. Не летали птицы, не играла рыба. Арлине снова стала рассказывать, что ее преследует образ таинственного речного существа. Мол, мелькнуло что-то в верхних слоях воды, блеснул серый бок гигантской рептилии или животного, и оно ушло на глубину. Снова люди всматривались в воду, охваченные паранойей. «Это от голода! – догадался Шафранов. – Самое время приставать к берегу и совершить экспедицию в глубь прибрежной зоны в поисках хлеба насущного. В противном случае уже к утру друг дружку кушать будем».