Читаем Алиенист полностью

— Она… он… Фатима рассказал мне про него где-то пару недель назад. Сказал, что нашел святого. И не деревянного, как в церкви, а настоящего, живого святого, доброго, и тот пообещал, что скоро заберет его отсюда, от Виски-Энн к себе. Жить вместе.

— Понятно. А ты, я смотрю, неплохо знал Али, верно?.. — Он еще раз кивнул.

— Он был моим лучшим другом во всем клубе. И все остальные девочки очень любили ее… его, но мы… у нас была совсем другая дружба.

К этому моменту я успел полностью избавить его лицо от косметики, без которой Джозеф оказался вполне мужественным и симпатичным молодым человеком.

— Похоже, Али ладил в этой дыре со всем и каждым, — заметил я. — В том числе и с клиентами.

— С чего вы взяли? — с пугающей скоростью затараторил Джозеф. — Да Фатима всей душой ненавидел и это место, и эту работу. Только он всегда перед Виски-Энн делал вид, что ему нравится, потому что к отцу возвращаться не хотел. А сам терпеть этого не мог, и с клиентом наедине иногда позволял себе… Ну, в общем, очень злой был. Только некоторым… — Мальчик отвернулся — было ясно, что он сбит с толку.

— Продолжай, Джозеф, — сказал Маркус. — Все хороню.

— Ну… — Джозеф посмотрел сначала на меня, потом на Маркуса. — Некоторые клиенты — им, в общем, нравится, когда тебе это не нравится. — Он потупил взор и принялся сосредоточенно разглядывать крышу под ногами. — Некоторые даже приплачивают за это. Виски-Энн думала, что Фатима притворяется, чтобы урвать побольше. Но она… он и правда их всех ненавидел.

Меня резко ударило под дых смесью физического отвращения и глубокого сочувствия; судя по лицу Маркуса, он ощутил то же самое. Однако мы получили ответ на свой вопрос.

— Ну вот, — прошептал мне Маркус. — Скрытые, но неподдельные — обида и сопротивление. — И следом, уже громко — Джозефу: — А никто из посетителей ни разу на Фатиму не рассердился?

— Один раз или два, — ответил мальчик. — Но большинству нравилось, я вам уже сказал.

Беседа повисла, однако тишину разорвал резкий гудок поезда надземки с 3-й улицы и разом вернул меня к делу.

— А этот его святой? — спросил я. — Это очень важно, Джозеф, — ты сам его когда-нибудь видел?

— Нет, сэр.

— Фатима когда-нибудь встречалась с ним на крыше? — внезапно спросил Маркус. — И ты не заметил случайно кого-нибудь с большой сумкой?

— Нет, сэр, — ответил Джозеф, вновь впадая в замешательство. Но тут же просветлел, явно стараясь угодить нам: — Хотя несколько раз приходил к ней — уже после того, как они познакомились. Я точно знаю. Хотя он наказал ей никому не рассказывать, кто он.

Маркус криво улыбнулся:

— Может, обычный клиент?

— И ты ни разу не догадался, кто это? — уточнил я.

— Нет, сэр, — ответил Джозеф. — Фатима сказал, что если я буду хранить все в тайне и вести себя хорошо, этот человек, возможно, когда-нибудь заберет и меня.

Я крепко обнял его за плечи и снова окинул взглядом окрестные крыши.

— Ты должен надеяться, что этого не произойдет, Джозеф, — сказал я, и его карие глаза вновь заблестели слезами.

В тот вечер «Золотое Правило» больше не подарило нам никаких сведений, равно как и не порадовали нас обитатели остальных зданий в этом квартале, которых мы успели опросить. Перед тем как покинуть это место, я почувствовал, что просто обязан спросить у Джозефа, не хочет ли он оставить работу у Виски-Энн: даже по меркам дома терпимости малыш был слишком юн для такого дела. Мне пришло в голову, что есть шанс уговорить Крайцлера из соображений благотворительности приютить его в Институте. Но бедный Джозеф, осиротевший в три года, был сыт по горло всеми институтами, приютами и родительскими домами (не говоря уже о темных переулках и заброшенных вагонах), так что никакие рассказы о том, что учреждение Крайцлера «отличается» от прочих заведений, не произвели на него ни малейшего впечатления. «Золотое Правило» было для него единственным домом, где его не морили голодом и не избивали — может, Виски-Энн и омерзительная особа, но она заинтересована, чтобы мальчики были здоровы и не изуродованы. А это для Джозефа главнее любых моих доводов о том, насколько опасно и порочно это место. Более того, после истории с Али ибн-Гази и его святым Джозеф с нескрываемым подозрением относился ко всем мужчинам, обещавшим лучшую жизнь где-нибудь в другом месте.