Читаем Александр Невский полностью

Князь Михаил Всеволодович Черниговский, человек совсем негосударственного ума и тем паче негосударственного поведения, мелочный и суетный, трусоватый и честолюбивый, не сошел с Христова камня в свой страшный последний час. Жизнь его не была примером последующим поколениям, но смерть – была, почему Церковь и причислила его к лику святых. Жить недостойно, но умереть достойно – такой же подвиг, как и достойно жить.

Михаил прибыл в Сарай с внуком Борисом, любимым боярином Федором и небольшой свитой. Это случилось утром, и, как ни странно, всех прибывших на поклон к Бату тотчас же повели к дворцу прямо из саней Бывалых – а таковые нашлись в свите – это обеспокоило, но князь не обратил внимания на них, продолжая идти вперед с высоко поднятой головой. Поверх шубы успели набросить алое княжеское корз-но, и оно знаменем развевалось за ним.

Так они пешком дошли до дворца, перед которым на сей раз ярко полыхали четыре священных костра. Перед ними стоял верховный шаман в длинном черном одеянии и островерхой шапке. Он поднял руку, шествие остановилось, и шаман что-то выкрикнул.

– Ты должен пройти меж огней, князь, – шепнул Федор. – Пройти и поклониться

– Не будет так, – с неожиданной для него твердостью сказал Черниговский. – Я пришел поклониться их царю, а не идолам.

– Он говорит, что тогда ты умрешь, – тихо сказал Федор. – Поклонись, князь, мы отмолим твой грех.

– Нет! – вдруг громко выкрикнул Михаил и, сорвав с себя корзно, сунул его Борису. – Возьми славу мира, внук, я возжаждал славы небесной.

– Кара-гулмус! – Шаман упер палец в князя. – Кара-гулмус!…

Из– за его спины появились обнаженные по пояс помощники с длинными жертвенными ножами в руках. Свита испуганно подалась назад, и только боярин Федор не оставил своего князя в смертный час, разделив его участь.

– Мужи достойные, но смерть им была предначертана свыше, – равнодушно отметил Бату, когда ему доложили о казни Михаила Черниговского и его боярина Федора.

В кровавый тот день Чогдара в Сарае не было: Бату послал его на юг, к Сартаку который отвечал за зимовку скота в Кубанских степях. Вернулся он спустя часа два после бессмысленной и, главное, совсем не по адресу исполненной казни, когда русским только-только отдали истерзанные тела князя и боярина, а кровь еще не всосал мокрый истоптанный снег. Поспешно порасспросив свидетелей о происшедшем, Чогдар прошел прямо к Бату.

– Я казнил предателя, как того требуют законы Чингиса.

Чогдар хмуро молчал: ему не по душе была эта показная никчемная жестокость. Впрочем, и хан испытывал нечто вроде угрызений. Досаду совести, если так можно выразиться. Она скреблась внутри, и Бату, не спросив ни о Сартаке, ни о зимовке, начал подробно рассказывать о казни, за которой лично наблюдал из дворца.

– Мы вновь напомнили о своей суровости, и правильно сделали. И толпа поддержала нас: голову князю отрубил русский доброволец именем Доман. Такое рвение достойно награды.

Чогдар склонил голову, по-прежнему пребывая в отрицающем безмолвии. Бату недовольно пробурчал:

– Вижу, но не понимаю. Объясни.

– Моя обязанность – говорить правду. Если я неправильно понимаю свою обязанность, повели мне удалиться.

– Я слушаю.

– Кровавый скакун спотыкается чаще рабочей лошади, это понятно. Непонятно, как он умудрился споткнуться на ровной дороге.

– Мне нужна ясность! – зло выкрикнул Бату. – Я не желаю распутывать твои заячьи петли.

– Судя по первым словам, ты доволен казнью Михаила Черниговского. Но есть человек, который возрадуется больше тебя.

– Кто?

– Гуюк, мой хан. Этот подарок ему куда дороже белокурой Гражины.

Бату недовольно засопел: Чогдар налгупал его досаду, которая, правда, несколько запоздало возникла в его душе.

– В то время как Гуюк всячески заигрывает с православными, ты начал их прилюдно каогогп

– Православные не посылают своих представителей на католические соборы!

– Не слышал, что князь Михаил принял католичество.

– Он сделал бы это завтра!

– Вот завтра его и следовало казнить.

– Замолчи, раб!… – рявкнул Бату.

Наступило тягостное молчание. Хан раскраснелся от гнева, но от гнева на самого себя, а не на своего советника Досада превратилась в саднящую занозу, а Чогдар вгонял ее еще глубже в его душу.

– Я не собирался этого делать, но повздорил с Ба-ракчин, – проворчал наконец Бату. – Она соскучилась по внуку, а я не могу отозвать Сартака с зимовий по капризу женщины. Как там мой внук Улакчи?

– Здоров и весел.

– Скажешь это Баракчин. – Бату помолчал. – Ты прав, Чогдар. Во всем виновато дурное настроение с утра.

– Боюсь, что я испорчу тебе его еще больше, К нам спешит католический посол Плаио Карпини.

– Может, мне лучше уехать к Сартаку на зимовья?

– Наоборот, мой хан. Вызови Сартака сюда и прими посла с большой честью. Но ничего не обещай, а лучше всего отправь его к Гуюку. Пусть Каракорум сам разбирается с католиками. И как бы там ни разобрались, православным это все равно не понравится.

– Недаром тебя любил Субедей-багатур. – Бату расплылся в довольной улыбке. – Отдохни с дороги и навести вечером Баракчину. Она тоскует по своему маленьком^' внуку.