В среду Страстной недели, ровно через год по выезде из Лиона, Плано Карпини бестрепетно прошел меж двух очистительных огней и был допущен шаманами во дворец. Францисканец, старательно подобрав полы длинной орденской одежды, ловко перешагнул через протянутую поперек дверного проема веревку, увидел восседавшего на троне хана и преклонил колена.

– Встань и проследуй, – сказал Чогдар.

Карпини поднялся с колен и, как его учили, пошел прямо к трону, искоса внимательно оглядев тронную залу.

На сей раз народа в ней было много и даже играла музыка, замолкавшая, когда кто-нибудь начинал говорить. На троне восседал Бату-хан вместе с Баракчин, его братья, дети и родственники сидели на скамьях, а остальные вельможи на ковре у их ног – мужчины на правой, а женщины на левой стороне. Рядом с троном стоял Чогдар, свободно переводивший с сарацинского языка на монгольский.

Карпини громко назвал себя, свой сан и цель прибытия и вручил Чогдару письма Папы Иннокентия. Чогдар указал ему место на левой стороне, внимательно просмотрел письма и передал Бату-хану экземпляры на татарском языке. Пока хан неторопливо читал их, Карпини подали вино в золотом кубке, и тотчас же тихо заиграла музыка, варварская для итальянских ушей папского посла.

Закончив чтение, Бату поинтересовался здоровьем Папы Иннокентия и его высокого посла, и аудиенция была закончена. Хан, чингисиды и вельможи покинули тронную залу под пение невидимого хора. Карпини и Чогдар остались одни.

– Тебя уведомят, когда хан примет решение, посол, – сказал Чогдар. – И повелят ехать в Каракорум к хану Гуюку. Дорога туда и длинна, и трудна, но в моей власти сделать ее проще и легче.

– Прояви добрую власть, великий вельможа. Пощади старость мою и немощность.

– Я дам тебе ярлык на проезд по государственным постам. Если исполнишь мою личную просьбу.

– Говори, великий вельможа.

– В Каракорум выехал русский князь Ярослав. Ты увидишься с ним в Каракоруме и передашь от меня небольшую посылку.

– Что в посылке, если смею спросить?

– Грибы да огурцы соленые, – усмехнулся Чогдар. – Стосковался князь Ярослав по родимой пище.

– И больше ничего? – недоверчиво спросил Карпини, не сумев скрыть удивления.

– И больше ничего, – успокоил посла Чогдар. – От меня поклон ему и его боярину. И еще…

Он замолчал.

– Еще?…– осторожно напомнил посол.

– Боярина зовут Федор Ярунович. У него могут возникнуть просьбы к тебе. Обещай исполнить.

– Но я – посол Папы.

– Боярин знает наши обычаи, и просьбы его не будут выходить за рамки заведенного порядка, не беспокойся. Кроме того, он – человек очень влиятельный и может оказать тебе большую помощь.

– Я все исполню, великий вельможа.

В пятницу Страстной недели Плано Карпини получил повеление срочно отбыть в Каракорум, следуя по государственным поставам.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

1

Сбыслав более не рисковал встречаться с Гражиной, хотя решение это далось ему тяжело и мучительно, тяжелее и мучительнее вынужденного расставания с Марфушей. Шагая по ступенькам крутой служебной лестницы, он взрослел вместе с каждой ее ступенью, и если любовь к Марфуше была ослепительным увлечением юного и наивного дружинника, то внезапно настигшая его страсть к Гражине оказалась мужской страстью много испытавшего и многому научившегося воеводы и боярина. Она билась в нем вместе с сердцем, ночами опережая размеренные удары и мешая не только спать, но и думать, пить и есть днем. Он мрачнел и худел, но твердо держал себя в руках, отлично понимая, что второй ошибки ему не простит даже добродушный, превыше всего и всех почитающий брата-правителя хан Орду.

Он гнал из души все мечты и воспоминания. Он не в меру перегружал себя работой, став придирчивым, суровым и неразговорчивым. Он твердо решил добиваться только благоволения тех, от кого зависела его судьба, и в данный момент – хана Бату. Потом, потом он замолит свой великий грех перед Невским небывалой преданностью и старательной службой и только после этого позволит себе подумать о личной судьбе. Не о любви – хватит горьких опытов! – о выгодной невесте из могущественной семьи. Может быть, даже княжеской. А пока исполнит то, что повелел Бату-хан.

Когда Сбыслав утвердился в этой мысли, когда окончательный выбор был сделан, он успокоился. Успокоился, но уже не стал ни менее придирчивым, ни менее суровым, ни более разговорчивым. Это осталось в нем, в его душе навсегда, точно так же, как на теле воина навсегда остаются шрамы былых сражений.

– Мужаешь, Сбыслав, – с удовлетворением отметил Ярослав. – Ну, и слава Богу, так и должно.

Но Сбыслав не возмужал. Он просто стал другим, хотя сам искренне не замечал этого.

А скрипящий караван их уже миновал злые ветры и снега и тащился сейчас по зеленеющей, усыпанной расцветающими тюльпанами и по-весеннему щедрой монгольской степи. Радостно ржали кони, мычала уцелевшая скотина, и даже рабочие волы шагали бодрее. А Сбыслав с гордостью думал, как же предусмотрительно он поступил, оставив чалого во Владимире на отборном овсе, душистом сене и ключевой воде.