Читаем Александр Невский полностью

Князь Михаил Черниговский больше отличался чванством и суетностью, нежели хладнокровием и расчетом. То намереваясь дать отпор татарам, то вдруг бросая собственный город и спасаясь бегством за границу, он терял, не решаясь ничего спасти, и в результате потерял все. Даже собственную жену, которую захватил князь Ярослав, пока муж обретался в бегах, но отдал, как только этого потребовал Даниил Галицкий, Судьба, которую он созидал для себя собственными руками, оказалась судьбой изгнанника. Михаил Черниговский постоянно ощущал собственное унижение, но сил признать, что виновником является он лично, в душе не нашлось. Зато в ней нашлось иное: желание во что бы то ни стало разыскать того, кто обрек его на унизительную жизнь вечного беглеца и просителя. И вскоре он с известным облегчением отыскал супостата, сломавшего всю его доселе такую распрекрасную жизнь: татары. Нечестивые язычники, сатанинская саранча, заклятые враги христианского мира. С этим воинственным стягом он метался по всей Центральной Европе, но европейские властители были заняты своими делами, воевать за Черниговские земли и уязвленное самолюбие князя Михаила никто не рвался, и тому пришлось воротиться в Чернигов. Но как же неспокойно было на душе, как металась она ночами, как терзала, суетливого честолюбца! Вот что пишет Карамзин об этой странице Михайлова жития:

«Узнав, что сын его, Ростислав, принят весьма дружелюбно в Венгрии, что Бэла 4-й, в исполнение прежнего обязательства, наконец выдал за него дочь свою, Михаил вторично поехал туда советоваться с Королем в средствах избавить себя от ига Татарского, но Бэла изъявил к нему столь мало уважения и сам Ростислав так холодно встретил отца, что сей Князь с величайшим неудовольствием воротился в Чернигов, где сановники Ханские переписывали тогда бедный остаток народа и налагали на всех людей дань поголовную от земледельца до Боярина. Они велели Михаилу ехать в Орду. Надлежало покориться…»

Пока готовили дары да обозы, князь Михаил решил потолковать с Даниилом Галицким, который, по слухам, в Орде был принят с почетом. Вообще-то родственники друг друга недолюбливали, что, впрочем, естественно: деятельный, энергичный и знающий, чего он хочет, Галицкий был полной противоположностью князю Черниговскому. В иных обстоятельствах Даниил постарался бы избежать свидания, но совесть была нечиста и чувство вины перед мужем собственной сестры и до сей поры нет-нет, а тревожило его.

– Обложили нас треклятые агаряне. – Князь Михаил решил начать беседу со вздоха: привык к таким запевам во время слезных блужданий по властительным дворам Европы. – Отвернул Господь лик свой от Святой Руси.

– Стало быть, не такая уж она святая, – не сдержался Галицкий: его всегда раздражал родственник, а теперь стал невыносимым, поскольку из-за него тревожилась собственная совесть. – Смирению Господь учит, а не суетным вздохам.

– Значит, ехать советуешь? – спросил Черниговский, уловив хозяйское неприятие начала беседы.

– От поклонов голова не отваливается, князь Михаил.

– А честь наша княжеская?

– Нам с тобой о чести говорить не пристало. О чести один Невский толковать может, потому что он с мечом на своей земле стоял, пока мы с тобой по Европам бегали.

Галицкий завидовал Невскому, а после беседы с глазу на глаз и невзлюбил его, но сейчас перед ним сидело суетливое ничтожество, которое хотелось только царапать да унижать. Ведь из-за него же, из-за его неумной суетливости ему, князю Даниилу Галиц-кому, пришлось выложить Батыю правду о Лионском соборе и его решениях.

– Боязно, – тяжело вздохнул князь Михаил.

Это прозвучало искренне, как предчувствие, и Га-лицкий ощутил эту искренность. Налил вина, протянул кубок князю

– Нам, князь Михаил Всеволодович, время нужно выигрывать. Покорностью, смирением, унижением – чем угодно, но выигрывать. Ждать, когда Батый от нас отвернется. А он – отвернется: на востоке, в самой Монголии, у него дела тревожные.

– С равным – смирен, с высшим – почтителен, но как мне покорность изыскать в сердце моем перед немытой гадиной степною? Как? Где -силы взять для покорности и смирения моего?

Сказано было с таким искренним надрывом, что князь Даниил понял вдруг, что не от слабости души метался Михаил Черниговский, а только от слабости разума своего.

– В вере Христовой, князь.

– Верую, – Черниговский широко, истово перекрестился. – Верую в Отца и Сына и Святаго Духа. Верую в Пресвятую Богородицу Деву Марию. Верую в грозных архангелов Господних, в воскрешение из мертвых и в Страшный Суд тоже верую И чту, высоко чту угодников Божиих, мучеников и страстотерпцев, блаженных и юродивых. На сем камне стою, князь Даниил Романович, и с того камня не сойду и до смерти своей…