Читаем Аль-Капоне мертв… полностью

Биба молча поднял автомат и расстрелял Риту Свирскую. Зачем он это сделал? Ведь мы не боялись компрометирующих нас показаний. На компрометирующие нас показания здесь, в Польше, мы ложили. А возвращаться в Россию-матушку никто вроде не собирался.

На Бибу с кулаками бросилась модно одетая, интеллигентного вида женщина, которую он тоже бесстрастно уложил. И тут началась вакханалия. Застрочили автоматы, кося разбегающихся людей направо и налево. Раненных настигали, делая из них икебану из материи, крови и мяса. Я заметил светловолосого паренька лет восьми, полулежащего у дерева с кровавой раной в груди. Он был еще жив. Неожиданно все представилось его глазами: призраки смерти в развевающихся длинных плащах и шляпах, с извергающими огонь автоматами. И все это сквозь усиливающуюся розовую пелену. Я нажал на спусковой крючок и видение в глазах мальчика померкло.

Потом мы долго бродили по лесу, собирая трупы, сваливая их в автобус и на чем свет кляня Бибу за его выкрутасы. Автобус подожгли: может быть подумают, что поработали ребята Верлиоки.

Пригова похоронили в лесу и договорились, что не расскажем Кровавой Мэри о происшедшем. Еще повезло, что они с Зурабом отправились решать какие-то вопросы с польской полицией. Будь атаманша на месте, Бибе – крышка.

Пригова похоронили. На могиле его водрузили простреленную в семнадцати местах шляпу. Больше не будет он нам петь о сумерках.

Какое-то время мы еще пялились на огонь. Чуть в стороне от горящего автобуса сиротливо ежились

ЧЕМОДАНЫ

я забросил на антресоли. Мать подошла сзади и положила руку на мою шею. Я повернулся, и материнская ладонь прошлась по лицу.

– Вид у тебя усталый, – сказала она.

Мать и отец навещали меня по очереди, поскольку не на кого было оставить больного дедушку. И всегда мы останавливались в одном и том же варшавском отеле. Вообще все наши ребята, когда к ним кто-нибудь приезжал оттуда, останавливались здесь. Это уже стало традицией.

К примеру, здесь встречался с братом Карлюкин. Сюда приезжали навестить Мутанта его мать и сестра. К Трояну и Малинскому регулярно наведывались жены, а к Бибе наезжал взрослый сын, который, кстати, обретался в одной из бригад Северной Померании. У тамошних бригад, правда, специфика работы была иной: они не вели открытых боевых действий, занимались больше рэкетом, контрабандой, квартирными кражами.

К Пригову в Варшаву приезжала бабушка. Сейчас она получила из нашей кассы десять тысяч баксов и сообщение о том, что больше ей в Польше встречаться не с кем.

Я смотрел на мать и представлял себе, как они с отцом получают десять тысяч баксов. Передо мной и раньше возникала подобная картина и всякий раз до боли сжималось сердце: ведь на десять тысяч баксов здорово не разгуляешься. Правда из того, что они получали от меня теперь, им удалось кое что отложить. И моей задачей было – продержаться как можно дольше.

Мы пошли в ресторан. Варшава матери не очень-то нравилась, поэтому перемещались мы по городу немного. И ресторан выбрали тот, что непосредственно примыкал к отелю.

Мать скупо рассказывала о том, что происходит у нас в Орле. Любая информация извне, впрочем, меня интересовала лишь с одной точки зрения: с ее помощью я пытался понять, не иссякнет ли в скором времени поток клиентов из России.

Мы уже вросли в нашу нынешнюю жизнь. Все те, кто промышлял здесь в бригадах. И мы вряд ли смогли бы существовать по иному. Пути назад, к нашему прошлому существованию, отрезаны. И если случится потоку клиентов иссякнуть, выход будет только один: повернуть оружие против поляков и приезжих с запада. И, разумеется, погибнуть. Ведь даже если нам удастся объединиться и кое как сдерживать польские силовые структуры, обязательно вмешается ООН, Европейское сообщество и НАТО, – и все, крышка…

Мать неплохо одета, и это меня радует. Первое время она патологически не могла тратить деньги на себя.

– У тебя усталый вид, – который раз сообщает мне она.

– Ничего, скоро пойду в отпуск. Съезжу отдохнуть куда-нибудь в Грецию или на Кипр. А может, заберусь еще подальше, где наших немного. Надоело.

– Наших теперь везде много, – говорит мать.

– Вроде бы на Антильских островах… – бормочу я.

Она на секунду задумывается, потом неуверенно произносит:

– Кюрасао.

– Вот-вот, – подхватываю. – Есть еще такой ликер – "Кюрасао".

Я рассчитываюсь, и мы возвращаемся в номер.

И тут она спрашивает о том, о чем раньше было говорить не принято:

– Тебе много приходится убивать? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? ? Я запаниковал. Я понимал, что они догадываются, но существовало негласное соглашение, даже табу…

– Знаешь, сейчас все выжить не могут, – слышу свой голос. – Существуют свои и существуют чужие…

Она улыбается какой-то отвлеченной улыбкой.

– Закон джунглей гласит… – произносит она. Потом с состраданием смотрит на меня и неожиданно добавляет: – Только не нужно так переживать. Коль скоро вышло, что всем на этом свете места не хватает… ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! ! !