— Как это — достойно? — спросил Аркаша.

Его здорово мутило от боли, от выпитого за ночь, но больше — от страха.

— Не знаю как, — вздохнул тихий. — Как разумные существа.

— Существа-то из нас теперь хреновые, — сказал сосед. — Кого хочешь в клетку посади — так ум за разум зайдет.

— Выпустите нас! Кто-нибудь! — в отчаянии закричала женщина. — Я не могу больше!

— Тихо там! — оборвал ее Аркашин сосед. — Бабьих истерик только не хватало! И правда подумают, что тут мартышки бессмысленные! — он привалился к Аркаше, перекладывая больную ногу поудобнее. — Образованный-то правильно говорит. Показать надо распальцовочку, пусть знают, что мы люди достойные, не шушера какая-нибудь. За нас, если что, и войска впрягутся. Долбанут ракетой, так что от ихней тарелки и каемки не останется! — Он заметно оживился от собственных слов. — Слышь, ты, друг! Чего затих? Давай расскажи, что там с этими существами-то? Как нам себя разумными заявить?

— Ну, можно изобразить геометрические фигуры, — заговорил тихий голос, — начертить теорему Пифагора…

— Пифагора… — расстроился сосед. — Шутишь, парень! Тут своего-то пифагора не видно, не то что теорему. Да и чем его чертить? На чем?

— Не знаю. В общем, нужно продемонстрировать, что нам знакомы науки и искусства.

— Искусства? Это ближе. Какие ж могут быть искусства — в темноте?

— Музыка, — сказал Аркаша. В голове его все еще пульсировал ночной хип-хоп.

— Правильно! — подхватили с другой стороны. — Давайте споем «Ой, мороз, мороз»!

— Не годится, — отклонил хромой сосед. — Подумают, что жалуемся, отопление врубят, а тут и так дышать нечем. Надо посолиднее что-нибудь, вдруг они и правда — пришельцы?..

И тогда Аркаша, обхватив голову исцарапанными, истерзанными руками, похмельным, срывающимся голосом затянул:

— «Земля в иллюминаторе… Земля в иллюминаторе… Земля в иллюминаторе — видна…»

Его поддержал всхлипывающий женский голос, потом присоединился еще кто-то:

— «А звезды тем не менее, а звезды тем не менее все ближе, но все так же холодны…»

— Братцы! Кто-то идет! — сказал вдруг хромой. — Слышите?

Сейчас же все увидели отблески голубоватого света на прутьях клетки. Откуда-то издалека доносился звук тяжелых неторопливых шагов.

— А ну, наддай, славяне! — гаркнул сосед. — Дружно, хором!

И девять окрепших надеждой голосов грянули навстречу приближающимся шагам:

— «И снится нам не рокот космодрома! Не эта ледяная синева! А снится нам…»

Людмила и Александр Белаш

Слуги

— Теперь — криминальные новости. До сих пор не выяснены обстоятельства гибели Готвина Динке, шестидесяти семи лет, найденного вчера утром на пляже. Умерший служил хранителем коллекции барона Меермонда.

На экране возник барон — сухощавый, лакированный мужчина. За лоском было не разобрать, стар он или молод.

— Я глубоко сожалею о смерти Готвина. В восьми поколениях Динке пользовались нашим неизменным доверием. Готвина угнетали возрастные проблемы со здоровьем, он хотел уйти на покой. Нет, больше никаких комментариев.

— Проблемы, — фыркнул Бас, наблюдая, как мастерски барон уклоняется от протянутых к нему микрофонов. — Гот закопал жену, выдержал паузу и женился на молоденькой. Ты ее знаешь — дочь Крота.

— Да, рассказывали, что она выскочила замуж, — Лео припомнил кое-какие сплетни. — Но Кроты — скрытная семейка, все молчком. Как жили новобрачные?

— Она хотела от него подвигов, а где их взять? Ее обрюхатили в центре осеменения. Студенты из Голландии баррелями сдают продукт, иначе у нас не будет спиногрызов. Наверное, Готу стало тошно. Аденома, немощь, аритмия, жена шипит, и голландец на подходе… Но хлебнуть кислоты — явный перебор. Гот потерял чувство меры, а ведь был настоящий знаток.

— Кислоты? — переключив канал, рассеянно спросил Лео.