И так это всё было странно и ни с того ни с сего

что как-то даже и странно, внезапно

что за тоска такая

ни с того ни с сего

и девушка вроде убивается по нему, но нет же никакого предисловия

про то, что молодец её любил и тосковал

именно по ней

так что же за тоска неведомая

всесильная

и страшновато становилось Ане,

посреди тишины, пока все записывали

и никаких шуток не приходило на ум

и в этой тишине тоска проступала под партами, в углах

отчаяние непрожитой жизни,

и Вячеслав Михайлович

протирая очки – квадратный, в круглых очках

сколько ему было лет? Двадцать пять, сорок, пятьдесят? —

они и не знали

но он, кажется, знал об этой тоске всё

он знал, что ученики его, которые так гогочут

которых аж выворачивают от смеха

он знал, как сильна в них тоска, в каждом,

во всех до единого

что они его братья по тоске и по одиночеству

на зимних поселковых мертвенных улицах

под белыми фонарями, среди бараков

потому и улыбался растерянно и понимающе

протирал очки, слабо вздыхал

и, пригнувшись к партам, все писали

и только длилась где-то в углу

неотвязная нота

<p>11</p>

В третье воскресенье Адвента, называемое Gaudete («Gaudete in Domino semper: iterum dico, gaudete… Dominus enim prope est», «Радуйтесь всегда в Господе; и ещё говорю: радуйтесь… Господь близко»), Костя отправился за подарками для Стеши на Новый год.

Стеша вообще-то в Деда Мороза, в традиционном, привычном смысле, не верила. Уже к третьему своему Новому году стала с тревогой выпытывать: ведь правда же, что подарки дарят родители? Правда, это не какой-то там незнакомый дед в красной шубе и с белой бородой? Костя и Аня переглядывались, держались, отмалчивались – им нравилась мысль, что дети верят в сказки, а преждевременная Стешина трезвость казалась глупой, – но наконец Аня не выдержала, с такой тревогой Стеша заглядывала им в лица, – и сказала:

– Конечно, милая Стеша, это не Дед Мороз, это мы сами и есть.

Стеша просияла:

– А, так значит, Дед Мороз – это папа! А ты – Снегурочка!

Косте логика Стеши пришлась по душе. С тех пор Стеша охотно говорила про «Деда Мороза, который положит под ёлочку подарки», и в то же время просила родителей не говорить ей, что они собираются купить: хочу, чтобы был сюрприз.

Чтобы сюрприз, повторял себе Костя, стоя в своём чёрном берете и в чёрном пальто посреди Детского мира. Он взмок. Это пространство было ему ненавистно. Кругом громоздились горы цветного яркого пластика, который отчётливо делился на два сорта: направо розовый и в кружевах – налево красно-чёрно-синий пацанский. Оба сорта и оба мира были Косте одинаково противны. Костя побрёл в закоулки, вглядываясь в полки и пытаясь выбрать что-то не отвратительное. Вот пупс, который умеет пи́сать. Вот пистолет, стреляющий разноцветными пульками. Вот Лего (не-ет, только не это). Вот набор доктора, но у Стеши такой есть, и она в него не играет. Во что вообще играет Стеша? Костя напряг память. Она ведь играет довольно много, вот только во что? Вспомнить не удавалось. А вокруг громоздились товары. Драконы и драконьи яйца; гигантических масштабов железная дорога за семь тысяч рублей; советская кондовая кукла-девочка с деревянной колыбелькой (таких покупают внукам добродетельные ещё живые прабабушки). Может, книжку? Но и книжный отдел облегчения Косте не принёс: сто книжек, в которых на разные лады описывался потерянный и найденный котик, роскошное издание «Снежной королевы» со стразами; рассказы Гайдара и Драгунского…

Костя выскочил из Детского мира на Сенную и скорым шагом пошёл к каналу Грибоедова. Где-то ведь есть нормальные игрушки, думал он. Ведь не может их не быть. Вот где-то здесь в подворотне был маленький магазинчик, где они с Аней выбирали первые игрушки для Стеши. Он хорошо помнит запах этого магазинчика, флисовых мягких кукол с вышитыми глазёнками, деревянные ладные погремушки, разноцветные маленькие пластмассовые колпачки, чудных лошадок с бубенцами. Костя пошарил взглядом по домам. Ни следа магазинчика, конечно, – такие быстро закрываются.

А вон зато строительный. Универсальный: и сантехника тебе, и электрика. В окнах лампы дневного света. Костя вошёл, сам не зная почему. Он не умел вбивать гвозди. Этим в их семье охотно занималась Аня, у неё даже была ручная дрель. Но Костя вошёл.