Читаем Адриан ГОЛДСУОРТИ полностью

Судьбе было угодно, что в 180 году сын Марка был достаточно взрослым, чтобы взойти на престол, но все же слишком молодым и неопытным. Так сложилось, что молодые императоры Рима пользовались не слишком хорошей репутацией; из их числа лишь Нерон пришел к власти в более юном возрасте (ему исполнилось шестнадцать), нежели Коммод. Любому человеку, не говоря уж о неопытном юноше, было бы непросто устоять против искушений, сопряженных с практически абсолютной властью. При дворе, где почти каждый плутовал, дабы завоевать положение и влияние, правителю вряд ли стали бы сообщать неприятные истины и никто не попытался бы удержать его от неразумных поступков. В голливудских картинах Коммод с настойчивостью изображается настоящим чудовищем (новейший пример тому — фильм «Гладиатор»), и некоторые античные источники подтверждают это мнение, считая его исполненным пороков даже в детские годы. Дион Кассий, начавший карьеру сенатора при Коммоде, полагал, что император был «не злым от природы, но недалеким человеком», которого легко было сбить с верного пути. Проблема заключалась скорее не в том, как делать большую политику, но в необходимости откликаться на прошения и разбираться с теми или иными вопросами, предлагавшимися вниманию императора. Ему полагалось быть доступным и открытым для просьб, поступавших от отдельных граждан и общин, готовым дать указания, основанные на прецедентах и законах. Адриан, которому в одном из путешествий докучала некая женщина, резко заметил, что у него нет времени на то, чтобы возиться с ней. Ее вопль, прозвучавший в ответ: «Тогда перестань быть императором!» — немедленно заставил его остановиться и выслушать просьбу. Марка Аврелия вспоминали добрым словом за то, что он посвящал свое время любому делу, предложенному его вниманию. Совестливый император тратил немало времени, занимаясь подчас скучной работой[60].

Коммода, однако, все это не интересовало. Через несколько месяцев он уехал с Дуная, вернулся в Рим и более никогда не покидал Италии, будучи сверх меры увлечен зрелищами в цирке и на арене. В своих владениях он устраивал состязания колесниц, однако не стеснялся демонстрировать другие навыки прямо в Колизее. Целыми днями люди смотрели, как он убивает животных копьем или стрелами из лука. Он также выступал в роли гладиатора, обычно пользуясь тупым оружием, но в некоторых схватках брал и боевое (хотя всегда предпринимались меры, чтобы император не пострадал). В то время как правитель развлекался играми, управление империей перешло в другие руки. При дворе появился ряд фаворитов, пользовавшихся мощным влиянием и властью; зачастую они успевали при этом обогатиться. Среди них вовсе не было сенаторов; некоторые происходили из сословия всадников, остальные были рабами и вольноотпущенниками императора. Одни отличались хорошими способностями, другие были до конца испорченными людьми, многие — чем-то средним. Однако система управления империей не функционировала в те дни должным образом. Обычная практика состояла в том, что любой человек, имевший доступ к императору, приобретал вес в зависимости от того, насколько мог влиять на его решения. Но подобная власть всегда была чревата опасностями, и многие фавориты Коммода, каждый в свой черед, теряли его расположение; другими пришлось пожертвовать в силу их непопулярности. Все были казнены. В отличие от отца юный император не сомневаясь подписывал смертные приговоры подданным и в том числе многим сенаторам и всадникам. С самого начала правления Коммода стали возникать заговоры, имевшие целью его убийство; также зазвучали ложные обвинения в подобных замыслах. Каждый случай порождал новую волну арестов и казней[61].

С годами поведение императора становилось все более эксцентричным. Дион Кассий вспоминает случай, когда он обезглавил страуса на арене, а затем двинулся туда, где в качестве зрителей сидели сенаторы, «держа в левой руке голову [птицы], а правой поднимая окровавленный меч; и хотя он не произносил ни слова, он кивнул с усмешкой, давая понять, что обойдется с нами подобным же образом. И многие действительно погибли бы на месте от меча за то, что смеялись над ним (ибо смех пересилил наше негодование), если бы я не стал жевать лавровые листья, которые сорвал со своего венка, и не убедил своих соседей сделать то же самое, так что постоянное движение наших челюстей скрыло наш смех»[62].

Однако не все находили чудачества Коммода столь же смешными (а его самого — столь беспокойным), как сенаторы. Часть римлян обожала гладиаторские бои и, вероятно, симпатизировала императору, наряжавшемуся «точно амазонка, державшему меч в левой руке» или изображавшему Геркулеса в соответствующем костюме. Преторианская гвардия, бывшая главной военной силой в Риме, блаженствовала в условиях отсутствия дисциплины и полной свободы, дарованной ей[63].