Читаем Адриан ГОЛДСУОРТИ полностью

В этот список входило множество товаров. Декрет определял стоимость меры пшеницы (в римском обществе мера именовалась modius и равнялась четверти бушеля[241]) в сто денариев, ячменя или ржи — шестьдесят денариев, тогда как аналогичное количество овса оценивалось только в тридцать денариев. Цена вина колебалась в зависимости от его качества — например, от тридцати денариев за фалернское вино, которое расхваливал поэт Гораций тремя столетиями ранее, до восьми денариев за самое простое. Фунт свинины стоил двенадцать денариев, тогда как столько же высококачественного мяса откормленного гуся — не менее двухсот денариев. Помимо продуктов, в списке перечислялись другие товары — от пряностей до одежды. Указывались также надлежащие размеры оплаты труда представителей многоразличных профессий. Учителям платили за каждого ученика, портным — за каждый заказ, работнику — за каждый трудовой день. Все исчислялось в денариях, и хотя их давно уже никто не чеканил, они по-прежнему оставались базовой валютной единицей. Несколькими месяцами ранее закон установил стоимость серебряной монеты в сто денариев и покрытой серебром медной монеты nummus в двадцать пять и четыре денария в зависимости от ее размеров[242].

Единственный литературный источник, где упоминается эдикт о ценах, насмехается над ним как над полностью провалившимся: торговцы игнорировали его, поскольку знали, что могут запрашивать за свои товары и ббльшие цены. Египетские папирусы подтверждают, как вскоре цены поднялись много выше установленного императором максимума. Насколько мы можем судить, указ был забыт достаточно быстро, но по крайней мере одна из копий сохранялась достаточно долго для того, чтобы можно было убедиться в изменениях некоторых цен по сравнению с указанными в ней. В обширном введении к эдикту Диоклетиан напоминал аудитории о стабильности и успехах, достигнутых в результате его правления, и заявлял о своей обеспокоенности тем, что с его храбрых воинов запрашивают лишнее. Можно также предположить его желание установить нормы, при которых государство могло бы покупать товары и пользоваться услугами независимо от их рыночной стоимости[243].

У правительства Диоклетиана отсутствовал механизм, который позволил бы внедрить в повседневную жизнь эту неповоротливую ценовую систему. Наиболее удивительное в связи с эдиктом — это амбиции его авторов, пусть даже и наивные в экономическом отношении. Наряду со стремлением к глубоким переменам мы видим здесь в высшей степени морализаторскую риторику. За словами о наступлении мира во всем мире, когда закипающая ярость варваров оказалась укрощена ценой великих усилий, следует возмущенная тирада по поводу новых несчастий, обрушившихся на воинов. «Царит необузданная жадность, питающая сама себя и растущая, не ведая жалости к роду человеческому». Немного ниже император уподобляет эту алчность религии. Эдикт выдержан в манере, типичной и для других законодательных актов тетрархов и дошедших до нас рескриптов — ответов, дававшихся на вопросы юридического характера и прошения, которые присылались императору. Яростный тон сопровождался перечислением жестоких и зачастую изощренных наказаний[244].

Диоклетиан, родившийся около 240 года, добился гораздо больших успехов, чем кто-либо другой из императоров его времени или предшествующего поколения. Если учесть раздоры и хаос, царившие в течение нескольких десятилетий, то в заявлениях тетрархов по поводу восстановления мира и порядка была изрядная доля истины. Вполне возможно, что Диоклетиан искренне верил в собственную пропаганду. Очевидно, он не сомневался, что наилучший способ справиться с трудностями, стоявшими перед империей, — ввести жесткое централизованное управление. Это была не новая идея. Бюрократия усилилась за последние десятилетия. Переворот, совершенный императорами, произошел столь быстро, что чиновники, главным образом средних рангов, которые в меньшей степени подвергались чистке при смене правления, оказались наиболее прочным элементом нового режима. Диоклетиан оставался у власти дольше, чем его предшественники, и его могущество усиливалось с каждым годом. Поэтому он сумел продвинуться куда дальше других в деле создания централизованного правления.