Читаем 228.1 полностью

– Так, продолжим, к первому, сами понимаете, алкоголь, любые яды, клеи к проносу запрещены и к передаче также. Второе, консервы проносить нельзя, сыры только в нарезке, колбасы также в нарезке, как и хлеб. Конфеты только без обёртки и в отдельном прозрачном пакете. Чай только пакетированный, также без обёртки. Мясо любое проносить нельзя, так как это скоропортящийся продукт, фарш, рыбу, даже сушеную, также нельзя. Сок можно, но только в прозрачной пластиковой бутылке. И ещё варенье, если будете передавать, перелейте его в пластиковую посуду, стеклянные банки не подойдут. Ну из одежды можно передать любые вещи, как и тапочки, ботинки только без шнурков, всё равно их забирают.

– А почему без шнурков, Господи, он что, может повеситься, там бывает такое? Как там вообще условия содержания, его там могут бить? Как надзиратели к нему будут относиться, я боюсь, чтобы он там ещё делов не натворил, он же может!

– Нет, там же отдельно они сидят, не переживайте, я завтра к нему поеду или, может быть, сегодня вечером успею с ним увидеться. И там по внутренним правилам стараются отдельно сажать в одиночные камеры убийц и насильников, разбойников и злостных рецидивистов. Я уверен, у него хорошие условия, тем более телефон есть. Вы только ему сами не звоните, вы же понимаете, телефон они прячут.

– Да, спасибо вам большое, я ему тогда завтра передачку оформлю, может, с работы отпустят, и послезавтра тогда отгул возьму, чтобы на свидание успеть.

– Да, чуть не забыл. Я, если хотите, могу от вашего имени передать ему рукописное письмо. Если вы хотите, то можете его написать сейчас, и я его вечером ему передам, а он вам ответит на оборотной стороне листа.

– Да, да, если можно.

– Я читать не буду. Вот вам листочек, пишите, пожалуйста.

Светлане Сергеевне было сложно совладать с потоком мыслей и той информацией, навалившейся на неё так резко. Ручку в руке ей держать было сложно, так как она сильно тряслась, и мысли путались, как это уже было с ней, когда в молодости она получила первое письмо от своего ухажёра и долго думала, что ему написать в ответ, а тут всё было сложнее, и адвокат хоть и не ограничил во времени, но Светлане Сергеевне внутренне казалось, что он её мысленно торопил.

– Может, воды вам принести? – из-за спины спросил я.

– Да, если можно, принесите, пожалуйста, с мыслями не могу собраться, – положив ручку на стол и закрыв лицо ладонями, всхлипывая, ответила Светлана Сергеевна.

– Хорошо, сейчас принесу.

Спустя 30 минут письмо было написано, и я положил его в свою сумочку, а вернее засунул в папку для бумаг, помеченную для отвода глаз проверяющих, надзирателей, приставов и иных охранников ярко-красной полосой, на которой было крупными буквами написано: «Адвокатская тайна, любое визуальное изучение запрещено. Документы охраняются Законом об Адвокатуре».

– Ещё вопрос по поводу бабушки будем обсуждать или дедушки? Я же вам ранее говорил, как дополнительное смягчающее вину обстоятельство можно оформить письменно иждивение престарелых родственников Беридзе на него лично.

– Нет, вы знаете, дед сказал, что помогать преступникам он не будет, у него нрав крутой очень. К сожалению, этого мы сделать не сможем, он даже бабушке запретил в суд ходить.

Попрощавшись со Светланой Сергеевной, я подошёл к своему столу и посмотрел на закрытую сумку.

Признаюсь честно, письма родителей своим детям я не читал, как письма жён, подруг своим мужьям я также не просматривал и не вникал в суть написанного. Краем глаза я обычно видел начало письма: «Милый сынок…» и его окончание: «Скучаю, люблю, обнимаю, береги себя».

Конвоиры эти письма также прочесть не могли, так как не имели права вникать в суть адвокатской переписки со своим клиентом, да и осматривали адвокатов при входе в изоляторы, тюрьмы и прочие места лишения свободы с целью найти наркотики, телефоны, их комплектующие или иные устройства связи, переписка и деловые бумаги адвокатов надзирателей интересовали редко.

Вечером, как и обещал матери Беридзе, я поехал в СИЗО и, заняв очередь, получил разрешение на свидание со своим подзащитным.

Беридзе на этот раз задавал мне мало вопросов, и общение прошло довольно-таки быстро, я пытался его подбодрить, уверяя, что самое худшее уже миновало и что пожизненного наказания в нашем деле не будет, как и не будет наказания сроком в 17 лет. Но, как я понял, Георгию уже было безразлично, что 7 лет, что 17.

Камера краткосрочных свиданий, в которую привели Беридзе, выходила на сторону улицы. Георгий подошёл к зарешётчатому окну и как-то грустно произнёс: «А там жизнь».

Действительно, за окном бурлила жизнь в каком-то её проявлении. На улице было светло и были видны силуэты людей, возвращающихся с работы домой. Рядом с изолятором был производственный цех по ремонту автобусов, трамваев и троллейбусов. Перед въездом в цех образовалась очередь из автобусов и эвакуаторов для транспортирования специальной техники, которые попеременно сигналили друг другу и включали аварийку.