Читаем Зверь бездны полностью

Добровольцам предлагалось обменять свою самую заветную мечту на что-нибудь крайне полезное в быту, а может быть, если мечта потянет на сотню-другую баксов, то заполучить что-нибудь существенное. На выходе со съемочной площадки девушки в розовых комбинезонах раздавали утешительные награды: жвачки, презервативы в ярких упаковках и одноразовые бритвы. Люди коротко и радостно что-то наговаривали в подставленный микрофон и спешили отойти, теснимые нетерпеливой очередью. Он догадался, что все эти люди, уже знают ее и потому с детской радостью стремятся побыть с ней рядом. С озорной улыбкой она забирала у простаков их самый заветный и сладкий «дрим» в обмен на безделушки.

Он смотрел на нее не отрываясь и видел как ей фальшиво и гадко, как вымокли и потемнели ее подмышки и нервно подрагивает в руках тяжелая груша микрофона. За два прошедших года она стала еще ярче, приманчивее, но пречистый свет, поразивший его в первую встречу, почти угас. Похоже, телевидение непоправимо портило людей по обе стороны экрана.

Незаметно для себя Алексей оказался в радостно возбужденной очереди. «Бабла бы побольше, ну там тачку крутую, казино, рестораны», – репетировал парень призывного возраста. «Да вот вытащить бы их из „мерседесов“ да головами об асфальт, об асфальт, элиту эту узколобую», – кипела в пароксизме революционной страсти старушка в пионерской панамке.

Алексея вежливо, но крепко схватили за единственный локоть и вытащили из толпы. Старушку-пионерку тоже изъяли из очереди и отвели в сторону.

– Попрошу отойти, – прошипел джинсовый бородач, – работаем в прямом эфире на зарубеж. Давай сумку, я тебе и так бесплатных презиков отсыплю.

– Обойдусь, – Алексей вырвал локоть и неловко шагнул вбок, задев толстый провод, похожий на чешуйчатую гадюку, греющуюся на жарком асфальте. Камера вильнула раструбом, развернулась и, едва не сбив с ног ведущую, поплыла под уклон. Рассекая толпу, она набрала скорость и вполне профессионально «наехала» на Алексея.

То, что всеми силами пытался предотвратить бородач, все же произошло. Миллионы сизых и фиолетовых зеркал вздрогнули, подмигнули и явили миру жалкую, выброшенную на обочину жизнь, намекая, что не все еще благополучно в стране победившей демократии. Через миг камера переместилась на гневную старушенцию в сбитой панамке. Выплевывая революционные лозунги, она билась в объятиях охранников. Он успел заметить, как девушка с микрофоном несколько секунд смотрела на него с досадой и брезгливой жалостью.

– Проваливай, кретин тупорылый, – прошипел на ухо бородач.

По обочине липкого от солнца шоссе, потрескивая спицами, катил старый велосипед. Крепкий, задастый парень, низко нагнув потное прыщавое лицо крутил ржавые педали. Мимо него, обдавая копотью и ревом, проносились машины, и парень тихо, обреченно матерился. В пластиковом пакете, привязанном к багажнику, подрагивали крупные рыбины. Он выловил их утром на Прорве, но от жары рыба садилась на крючок уже тухлая. Запах этот острый, влажный, почти женский будоражил и оглушал его изнутри. Выдергивая из воды тугие, тяжелые рыбины, он представлял, как принесет их в серый покосившийся дом на окраине.

– Ты уже не подведи, чертушка, – шептал парень, ощупывая нагрудный карман, где похрустывал сложенный в восемь раз и обвязанный красной ниткой листок папиросной бумаги.

Велосипед затормозил у темной некрашеной калитки. Дом кривым фасадом выходил на шоссе, и чахлый палисад не защищал хибару от шума и копоти. Парень отцепил пакет и вразвалку пошел к дому.

Дверь открыла бабенка лет сорока.

– Принес? – хмуро спросила хозяйка.

– Забирай, тетка! Только что плескалась…

Сунув нос в целлофановый пакет, «тетка» скривилась и сплюнула:

– Плескалась… Уж зеленая… Только знаешь что, Борек, денег-то у меня нет…

– Ох и хитрая ты, тетка Пиня, – задохнувшись от нахлынувших чувств, прошептал парень. – А где Гринька-то?

– Нет ее. Давай скорее…

Воровато оглянувшись на дверь, парень поддернул занавеску на окне, и, приспустив линялые треники, прижался к хозяйке со спины. Глаза его по-лягушачьи выпуклые и прозрачные повернулись куда-то вглубь. Спина у Пини была широкая, добрая, добрее самой Пини, но, как всегда, ему не хватило нескольких секунд, чтобы все хорошенько расчувствовать.

– Давай скорее, Гринька идет…

Волею судьбы в развалившейся хибаре на окраине Ярыни обитали сразу две Агриппины: мать и дочь. Чтобы не путать их, селяне дали им разные прозвища. Старшая, баба гулящая и безалаберная, стала Пиней, а строгая и холодная, как речная кувшинка, дочь – Гриней.

– Где? – спросил Борька.

– Калитка скрипнула, из магазина она, – задышливо проворковала Пиня.

– Так, значит, есть деньги-то… Опять наврала…

Пиня захихикала:

– Большой такой, а все в сказки веришь…

В сенях стукнула дверь. Отпихнув Борьку, Пиня оправила засаленный халат, вывалила на стол окуней и принялась чистить и кромсать тупым ножом.