Читаем Злой волк полностью

Это продолжалось два года, пока Леония наконец не установила причину происходящего, но потом стало по-настоящему сложно, так как ее пациентка сначала не хотела признавать, что большие промежутки времени, которые отсутствовали в ее памяти, переживали другие составляющие ее «я». Еще на очень ранней стадии Леонии стало ясно, что женщина пережила когда-то нечто ужасное, что привело к этому крайнему разделению ее личности, и в самом деле, картина, которая в конце концов образовалась из десятков фрагментов памяти, была столь жестокой и страшной, что у Леонии часто возникали сомнения в правдивости этой истории. Невозможно поверить, чтобы человек мог выдержать такое и остаться в живых! Михаэла выжила, но при этом ее душа еще в очень раннем детстве отторгла эти события, то есть диссоциировала их. Так люди, особенно дети, переносят такие травмирующие психику события, как война, убийство, тяжелые несчастные случаи и катастрофы.

Даже десять лет спустя Михаэла не выздоровела, но она знала, что с ней, знала, что провоцировало очередной «свитч»[21], как обозначался переход с одной личности на другую, и умела с этим справляться. Она научилась принимать другие составляющие своей личности. Годами она жила совершенно нормально. До того дня, когда в Майне была обнаружена погибшая девушка.

Леония взяла свой телефон. Она должна была дозвониться Ханне Херцманн, так как Михаэла не может вечно сидеть здесь, во дворе, и ждать ее. Решение, которая она приняла три недели назад, было мужественным и опасным одновременно. Решение – предать всю историю гласности – могло иметь серьезные последствия для всех участвующих в этом деле, но Михаэла и все остальные осознавали эту опасность.

Мобильный телефон Ханны был все еще выключен, и Леония опять попыталась набрать городской номер. Раздалось пять гудков, и потом сняли трубку.

– Херцманн.

Это был женский голос, но он принадлежал не Ханне.

– Э… это… э… я могу поговорить с Ханной Херцманн? – промямлила, запинаясь, удивленная Леония.

– Кто ее спрашивает?

– Вергес. Я… э… я лечащий врач фрау Херцманн. Она должна была прийти в четыре часа.

– Моей матери здесь нет. Извините.

Прежде чем Леония успела что-то еще сказать, она услышала лишь короткие гудки. Женщина, очевидно дочь Ханны, положила трубку. Странно. И тревожно. Леония, правда, не очень любила Ханну, но она была серьезно озабочена. Вероятно, что-то случилось. Что-то достаточно серьезное, если это помешало Ханне прийти на эту важную встречу. Именно сегодня она должна была впервые встретиться с Михаэлой.

– Фрау Херцманн! – дама-полицейский постучала в дверь туалета для гостей. – У вас все в порядке?

– Да, – ответила Майке и нажала кнопку смыва.

– Мы уходим, – сказала дама. – Не могли бы вы сегодня приехать в Хофхайм в комиссариат, чтобы мы могли занести в протокол ваши показания?

– Да. Хорошо.

Майке рассматривала в зеркале, висевшем над раковиной, свое лицо. Она скорчила гримасу. Неровная кожа, припухшие веки, потекшая тушь – она выглядела отвратительно. Ее руки дрожали, и она все еще ощущала непонятный свист в ушах. Может быть, этот выстрел, который прогремел с расстояния менее пятнадцати метров, разорвал ей барабанную перепонку. Лесник спас ей жизнь. При этом он, правда, устроил ей выволочку, так как она на своем автомобиле забралась в глубь леса. Еще меньше, чем людей, которые ездят по лесу на машинах, он жаловал собак, бегающих без поводков в период запрета охоты. Здесь он их не щадил.

В поисках контура для глаз Майке принялась рыться в своей сумке и наткнулась на злосчастную записку, которую обнаружила сегодня среди почты. Следует ли ей отдать ее в полицию? Нет, лучше не надо. Ханна терпеть не могла, когда посторонние что-то разнюхивали в отношении ее передачи, и она бы ей голову оторвала, если бы Майке намеренно хоть что-то рассказала фараонам о проекте, который был еще тайной. А если это действительно было связано с бандой байкеров, то полиция точно была самым неподходящим для этого адресом.

Майке оставила попытку снова накраситься. Дрожь стала сильнее. Она подставила запястья под струю холодной воды.

Ей удалось ускользнуть от байкеров, когда они были уже в двух шагах от нее. Она просто уехала от них. Возможно, лесник запомнил номер ее автомобиля, но он вряд ли выдаст его байкерам. На обратном пути она почти ревела от ярости и поехала прямо в Лангенхайн, чтобы учинить матери допрос. Но вместо нее в доме были полицейские, утверждавшие, что на Ханну напали и изнасиловали, и задававшие при этом идиотские вопросы.

Майке знала, какое впечатление произвела ее равнодушная реакция на обоих полицейских, ей слишком хорошо было известно то выражение, какое она увидела в их глазах, – это было отвращение. Люди часто смотрели на нее таким образом, и она сама была в этом виновата, поскольку провоцировала их своим хамским поведением.