Все тридцать парней, раздевшись, в одних трусах рванули в прохладные воды Японского моря. Точнее, двадцать девять. Один Андрюха Телков, добродушный блондинчик, ни разу не ослушавшийся родителей, не пропускавший пары и прилежно учившийся на журфаке, ослушался приказа командира и не снял форму одежды, а, накрыв лицо черным беретом, прилег на камушках пляжа под палящим солнцем и уснул. Освежившиеся в морской воде и слегка протрезвевшие бойцы подошли к нему и стали будить, чтобы вместе пойти на трамвайную остановку и разойтись по домам. Но Андрюха не просыпался. В принципе, можно было бы его оставить так: он бы выспался и поехал домой. Но чувство товарищества не позволило ребятам бросить однокашника в, как они думали, беде. А вдруг у него будет солнечный удар? А вдруг его обворуют? Обсудив проблему, Сергей Назаров скомандовал: «Взвоод! Напле-чо!» и двенадцать дуболомов (среди которых оказались и Пашка с Илюхой) взяли павшего товарища на плечи и понесли наверх по склону сопки. Серега шел рядом со строем и корректировал курс. Наконец они вышли на оживленную улицу. Но Андрюха так и не проснулся. Тогда Пашка и Илюха обыскали его, нашли в портмоне 700 рублей и паспорт с пропиской и поймали такси. Сели с ним в салон 24-й «Волги» и поехали к дому. По пути Андрюха проблевался, и Павлик, чтобы не испачкать салон, подставил ему под рот его же, Андрюхин, черный десантный берет. Когда машина остановилась у подъезда, и парни выволокли однокашника на улицу, Павлик бросил полный блевотины берет в урну, и друзья поволокли «раненого» к двери. В подъезде и в лифте Андрей еще два раза блеванул. Сморщившись, Илюха сказал Павлиу:

— Надеюсь, нас хоть чаем угостят!

— Ага! Было бы неплохо! — согласился Павлик и позвонил в дверь Андрюхиной квартиры. Открыла мама павшего бойца и строго спросила:

— Зачем вы его напоили?

— Ну… это… он сам… — попытались, оторопев, сказать Павлик и Илюха, а грозная мама вырвала свое чадо из их рук и захлопнула перед ними дверь.

Глава 12

Философия журналистики

На журфаке из интересных Павлику предметов были только история зарубежной литературы (было приятно перечитать «Старшую Эдду», а потом открыть для себя Диккенса и Гюго), история кино («Солярис» и «Сталкер» Тарковского как раз крутили в Доме Кино, когда курс Павлика прослушал о них лекцию, так что они с друзьями посмотрели «Сталкера» и вышли притихшие: Павлик 14 раз хотел пошутить, но каждый раз на секунду задумывался и уже через вторую секунду радовался, что не сморозил эту глупость и гадость, опошлив такой момент), логика и философия. Все предметы, касавшиеся непосредственно журналистики, не давали ему ровным счетом ничего: да и немудрено: рядом с такими мэтрами как Витька Булавинцев выхолощенные мудрености, испускаемые из уст престарелыми и моложавыми преподами, в подметки не годились. А одна командировка в уссурийскую тайгу с «тиграми» прибавила Павлику профессионального росту больше, чем все вместе взятые практики в «Учебной газете» на факультете. Если «Журналистика и право» еще могли чем-то помочь в профессии (например, там Павлик узнал, что уголовное дело не заводят, как любят писать малограмотные журналисты, а только возбуждают, препод так и сказал: «В уголовном праве заводить и возбуждать — это не синонимы!»), то такие предметы как «Социология журналистики», «Психология журналистики», «Аксиология журналистики» и многие другие предметы, явно высосанные из пальца для заполнения хоть чем-то сильно опустевшей после отмены коммунистической пропаганды учебной программы, пригодиться могли только для того, чтобы сходить с друзьями в Покровский парк выпить пива, пока идут эти пустопорожние пары.

Но вот «философия журналистики», как ни странно, Павлику понравилась. Философ был седенький старичок с козлиной бородкой, и каждый раз, начиная свою лекцию про древних, средневековых, возрожденских и нововремянных своих коллег, он всегда минут пять посвящал мировоззренческим вопросам начинающих журналистов.