Читаем Журналист полностью

— Я главредом уже не буду, Наташ, не волнуйся! — успокоил ее Витька оправившись от неожиданной широты жеста босса. — Но, если Артуш Рамаисович не шутит, то я конечно же останусь. Все-таки «ДВВ» — это моя любовь. С любимыми не расстаются без особой необходимости. Я готов работать журналистом. Но по зарплате мы условились.

В итоге Булавинцев стал специальным корреспондентом «МКВ» и «ДВВ», пишущим на наиболее острые темы. Примерно, как Колесников в «Комерсанте»: пишет мало, но метко и всегда блестяще. У него, конечно, уже не было его грозного архива весом 12 килограммов отборного компромата, но были грандиозные связи в ментовском, прокурорском и криминальном мире Владивостока, которые не купишь ни за 100 долларов кг, ни за тысячу, ни за миллион. Хотя, наверное, за миллион купишь. Если не сами связи, то пару редакций с журналистами, у которых эти связи есть.

Между тем, тихо и без помпы в Москву уехал Андрей Ивлев. Его пригласили спецкором в головную редакцию «Комсомольской правды». Он снял квартиру в Люберцах и стал ездить на работу в электричке. Через полгода в дом на Пологой улице Владивостока принеслась недобрая весть: Андрей умер от прободения язвы желудка. Он работал весь день в редакции, питаясь всухомятку, как это водится у журналистов, потом промерз в электричке, приехал домой, залез в ванну греться, и там у него открылась старая язва. Он был язвительным журналистом, не щадил никого из политиков Приморского края, но умирал он в жесточайших муках, не в силах даже вызвать скорую: лежа в горячей воде ванны, он орал в голос, и лишь через 4 часа его ора соседи вызвали милицию, которая, приехав, вызвала скорую. И же та, приехав, зафиксировала смерть.

Оглушенный этой новостью, Павлик бежал в магазин за водкой и закуской. Кивнув бомжу Василию, с которым он уже много месяцев здоровался (хоть и не за руку, но бомж не обижался), он вбежал в гастроном, купил «Русской водки» производства «Уссурийского бальзама», колбасы и сыра, холодца и соленых огурчиков — и принес все это в редакцию, где плачущие женщины Ира Ангарская и Лада Лыбина накрыли поминальный стол. Папа Артуш сказал армянский тост, каждый вспомнил что-то хорошее, что осталось у него в душе от Андрея Ивлева. Павлик вспомнил, как Андрей отправил его на первое задание в лес за кафе «Арарат», и Папа Артуш сказал: «Я помню, ти молодец, что не стал бурагозить!», а сам Артуш Рамаисович рассказал, сколько раз они с Андреем ездили на охоту в тайгу на изюбра, кабана и косулю, уходя на четыре-пять дней на лыжах с карабинами. Павлик на это вставил свои пять копеек, рассказав, как папа Гена брал его на охоту загонщиком (это когда один охотник стоит на номере с ружьем, а второй идет по лесу и всячески шумит, загоняя зверье на засаду), на что Папа Артуш скривился и сказал, что «загонная охота — это пирощлый век. В наше время, когда человеку доступни теплие комбинезони, маскхалати, хорощее нарезное оружие и оптика, охота — дело одиночки. И если идем вдвоем, то каждый выслеживает и убивает свою добичу!»

Ира Ангарская вспомнила, какой Андрей был галантный, и, как всегда пропускал ее вперед, если они встречались на крыльце у входа в редакцию или в коридоре у выхода. Лада Лыбина ответственно заявила, что Андрей был лучшим редактором, правившим ее тексты. И только Паша Окунев сказал, что ему не довелось ни разу пересечься с Андреем Ивлевым, но он с превеликим уважением поднимает за него эту рюмку водки, потому что настоящий журналист не может не вызывать уважение у другого настоящего журналиста.

— Я тоже никогда не видела Андрея, но слышала о нем только хорошее, — сказала, судорожно сжимая в кулачке рюмку водки, скромная девушка Надя Изарова, до которой дошла очередь вокруг стола говорить поминальный тост. Говоря эти слова, она не сводила глаз с Павлика. Встретившись с ней взглядом, Павлик улыбнулся и, со всеми, не чокаясь, выпил очередные 50 грамм.