Читаем Живописец душ полностью

Через несколько кварталов, на углу улицы Брук, когда Далмау обернулся налево, заглядевшись на рынок и церковь Консепсьон, появился целый отряд полицейских, они прятались за последним на улице зданием и теперь угрожающе приближались. Далмау даже не успел как-то отреагировать.

– Далмау Сала! – проговорил один из полицейских, с силой ткнув его в живот концом своей дубинки.

– Ты арестован! – объявил второй и, воспользовавшись тем, что у Далмау пресеклось дыхание и он сложился пополам от боли, завел ему руки за спину и надел наручники.

Через несколько секунд, когда дыхание у Далмау восстановилось, он был уже скован и двое полицейских вели его под руки. Он не мог понять, как это произошло. Полицейские выскочили из-за угла, будто дожидались его, а это означало…

– Ты меня предала! – с упреком бросил он Маравильяс, которая отошла подальше от схватки.

Девочка нахмурилась и пожала плечами, что было почти незаметно, столько одежек и лоскутков было на ней наверчено; этот серый, бесформенный силуэт мрачным пятном выделялся на фоне легких и ярких платьев, которые уже начали наводнять город.

– Тебя все равно бы сцапали, – оправдывалась trinxeraire. – Так сказал Дельфин. Просто дождались бы, пока ты пойдешь проведать мать или ту шлюху… – Услышав оскорбление в адрес Эммы, Далмау так резко обернулся, что чуть не вырвался из рук полицейских; те навалились сильнее и чуть не волоком потащили его в участок Консепсьон. – Тебя все равно бы сцапали, сам знаешь, – твердила Маравильяс, стараясь не отставать от полицейских. – Вот и Дельфин говорит, что так бы и было.

Последнее, что услышал Далмау перед тем, как его затолкали в участок, был голос Маравильяс, которая требовала свои сто песет.

– Придется тебе подождать, пока приедет фабрикант! – крикнул ей один из полицейских. – За ним уже послали.

– Сцапали парня, который слямзил крест с костями.

Это сообщил юнец лет шестнадцати, только что подошедший к группе молодых боевиков, которые стояли перед церковью, дожидаясь, когда прихожане потянутся на молебен, чтобы начать к ним цепляться. Эмма почти не вслушивалась в реплики, которые градом посыпались из уст человек пятнадцати «молодых варваров»[18], составлявших отряд: «Жаль!», «Туда им и дорога!», «Вот бы он еще и осквернил гребаные кости», «Этим и мы должны бы заняться: поснимать поганые кресты по всему городу», «Уф, бывают совсем неподъемные!». Такое соображение вызвало смех, последовали еще шутки, насмешки, оскорбления в адрес Церкви и верующих.

– Где его держат? – спросила Эмма среди всеобщего гвалта, который несколько поутих, как только она проявила интерес.

Многие обернулись к ней. С тех пор как Эмма оставила кафе Братства ради Народного дома и кухонь, за обустройством которых она наблюдала почти ежедневно, прошло немного времени, но молодая женщина уже не просто осуществляла связь между руководством и боевыми отрядами, а наряду с другими лидерами направляла их действия. Это ей не составило труда: «товарищ учительница» моментально получила признание среди действительно молодых, от шестнадцати до двадцати лет, радикально настроенных ребят из рабочих кварталов, которых Леррус использовал в борьбе с политическими противниками и Церковью. Многие с восторгом слушали ее речи на былых республиканских митингах, собиравших толпы; юнцы и те, кто постарше, были ею увлечены: красивая, чувственная, страстная, преданная борьбе, владеющая словом, дочь жертвы Монжуика, сама пострадавшая… Для иных она превратилась в предмет мечтаний, а поэтому, стоило Эмме появиться в тавернах и рабочих братствах, где собирались «варвары», многие безоглядно подчинялись ее воле, выполняли малейшее ее желание.

– У меня нет намерения сместить вас с ваших постов, – успокаивала она капитанов, возглавлявших эти городские партизанские отряды, – считайте, что я по-прежнему всего лишь осуществляю связь с руководством.

С тех пор она ходила вместе с ними как рядовой боец, когда они расстраивали множество католических свадеб, крестин и похорон, врывались в церкви и на кладбища, всячески понося священников и призывая горожан восстать против религии.

– Этот поп, – кричала Эмма, указывая на священника, проводящего обряд бракосочетания, и обращаясь к жениху, и разозленному, и напуганному вторжением на его свадьбу группы бесноватых, – выпытает все грехи твоей жены, а вот сам ты о них – ни сном ни духом! И простит ее за горсточку молитв… а может, и за отсос в исповедальне! Ты никогда не узнаешь, что она тебе изменила или ей пришлось воровать либо торговать собой, добывая хлеб вашим детям, ибо вы не станете об этом говорить, ибо не будет между вами доверия, пока твои и ее проблемы обсуждаются в церкви, за твоей спиной, перед великим обманом, этим Богом и его последователями, а не перед тобой, ее товарищем, ее опорой. Как же ты этого не понимаешь?!