Читаем Живописец душ полностью

На другой день новость попала во все газеты города. Консервативные, такие как «Эль Диарио де Барселона», «Эль Коррео Каталан», «Ла Вангуардия» или «Эль Нотисьеро Универсаль», давали хищению самую разную оценку – от обычного грабежа с корыстной целью до непростительного кощунства, оскорбляющего чувства всей христианской общины. Со своей стороны, республиканская пресса, например «Эль Дилувио» или «Ла Публисидад», орган, распространяющий идеи Лерруса и наиболее непримиримо и жестко проводящий антиклерикальную кампанию, а также «Ла Кампана де Грасия» или «Л’Эсквелья де ла Торратса», вовсю насмехалась над фактом кражи, публикуя сатирические статьи всех видов и полные сарказма карикатуры, где, например, можно было видеть, как призрак святого Иннокентия проникает в дом учителя, перелетает через брачное ложе, где тот спит с доньей Селией, забирает свои кости и исчезает, разражаясь хохотом, от которого супруги в ужасе просыпаются; или как нищее, голодное семейство заправляет мощами суп, в котором плавают картофельные очистки. Но все: консерваторы, регионалисты, либералы и республиканцы – особо подчеркивали щедрое вознаграждение, какое предложил, заявив о том во всеуслышание, знаменитый производитель керамики дон Мануэль Бельо тому, кто вернет крест и мощи: десять тысяч золотых песет; такие монеты уже не чеканились, и люди ими очень дорожили, в том числе и донья Селия, которая горько упрекала мужа за такую щедрость, тем более что крест и мощи уже были завещаны кафедральному собору.

– Я отдал бы все мое состояние, включая фабрику, только чтобы вернуть мощи святого Иннокентия, – возгласил дон Мануэль с таким искренним порывом, что его жена пришла в ужас.

Под давлением властей жандармы и городская полиция проводили облавы и обыски во всех подозрительных притонах, где, по их сведениям, могли продавать краденое. С другой стороны, обещанная сумма воодушевила всех, кто вел в Барселоне такого рода дела или поддерживал связи с преступным миром – от крупных дельцов до простых лоточников. Слухи распространились мгновенно, толпы мошенников выстраивались у дверей дона Мануэля, и каждый уверял, будто что-то знает, будто напал на след пропавших мощей. Во многих церквях служили молебны за скорое возвращение в целости и сохранности избавленных от надругательства останков святого Иннокентия, в то время как ясновидящие, чародейки и колдуньи предлагали свои услуги дону Мануэлю или давали интервью прессе, высказывая самые разнообразные теории относительно кражи, одна другой причудливее, – от предположения, будто сонм святых в ходе междоусобной борьбы на небесах взял святого Иннокентия в заложники, до утверждения, будто святой заключил союз с дьяволом, а посему последний закопал мощи где-то в городе, чтобы из них выросло проклятое дерево, корнями уходящее в ад. В борьбу за власть на небесах никто из обитателей Барселоны не мог вмешаться, но иные принимались копать там, где видели недавно разрытую почву, пытаясь отыскать кости, которые могли принести городу столько бед в случае, если бесовской союз все-таки был заключен.

Вся Барселона обсуждала пропажу мощей и строила предположения. В тавернах и столовых тех, кто вслух читал газеты, слушали с неослабным вниманием; в общежитии на улице Сида несколько вечеров подряд только и говорили что о краже, и каждый имел по этому поводу свое мнение. Тем временем со своего несравненного наблюдательного поста Далмау пожинал непредвиденные плоды своего преступления и с тревогой следил за толкотней в дверях дона Мануэля и развертыванием полицейских сил. По своему обыкновению, дон Рикардо, сидя в кресле и прикрыв ноги одеялом, несмотря на жару, немилосердно сбивал цену.

– Такую вещь трудно пристроить, – сетовал он. – Кому, кроме Церкви, нужны кости святого? А как я продам их Церкви? Меня посадят.

– А серебро, а драгоценные камни? – возразил Далмау.

– Хочешь поглядеть? – Тучный барыга с трудом приподнялся, пошарил в кармане и извлек несколько необработанных алмазов. – Таких у меня полно, художник. Людям сейчас подавай модерновые украшения. Ты-то ведь в этом разбираешься, а? Камушки блестящие, хорошо ограненные, вставленные в женскую фигурку, или в крылышки стрекозы, или в хвост павлина.