Читаем Живописец душ полностью

На обеденном столе стояли два серебряных канделябра, большие, на вид тяжелые. Далмау не мог подсчитать, можно ли выручить за них восемьсот песет, чтобы расплатиться с Анастази и отдать то, что осталось от его собственного долга, – швейная машинка и другие конфискованные для торгов вещи не покроют требуемой суммы. Он планировал направиться в Пекин и заключить сделку с доном Рикардо. За исключением тех отморозков, с которыми он сталкивался, нисходя в морфинистский ад, и с которыми больше не хотел пересекаться, Далмау не знал никого на черном рынке, кому мог бы продать краденое. С другой стороны, Далмау, пока писал портрет, наблюдал, как жестко дон Рикардо сбивает цену. Главное для скупщика – нажива, его мало интересуют проблемы тех, кто продает ему вещи. Далмау бывал свидетелем настоящих грабежей, но коль скоро продавец был таким же вором, как покупатель, художника не слишком волновало, что цена за изумрудное колье назначается меньше, чем стоил в свое время его подержанный фрак.

Вряд ли дон Рикардо будет к нему более щедрым, так что канделябры не подойдут. Нужен предмет, цена которого гораздо выше суммы, которая ему необходима. Нескольких секунд хватило, чтобы понять: мерцающие во тьме огоньки и есть решение проблемы. Дон Мануэль не имел привычки хвастаться богатствами, которых у него было немало. Может, гордился картинами известных художников, украшавшими дом, но видел в них произведения искусства, восхищался их творцами, не вспоминая о цене, которую за них заплатил. Но был в доме предмет, которым дон Мануэль не уставал похваляться: литой серебряный реликварий в форме креста, инкрустированный множеством драгоценных камней: бриллиантов, рубинов, сапфиров и изумрудов. Посередине верхней перекладины имелась круглая полость, прикрытая прозрачным кварцем: там, внутри, по словам дона Мануэля, покоились мощи святого Иннокентия. Далмау направился в капеллу. Дом был по-прежнему погружен в тишину, которую время от времени неожиданно нарушали то кашель, то скрип половиц, то пьяный выкрик на улице… При каждом таком звуке Далмау замирал, сам не зная почему. Что будет, если его застигнут здесь, стоящего столбом? Потом в доме все затихало, и он двигался дальше, к свету. «Сосчитать невозможно!» – ответил учитель в тот день, когда Далмау спросил, сколько стоит произведение искусства, которое учитель показал ему, не позволив прикоснуться.

«Ему больше тысячи лет», – обмолвился в другой раз. «Епископ просил его у меня для кафедрального собора, – похвастался за обедом перед всей семьей. – Я пообещал, что учту это в своем завещании». Только Далмау заметил гримасу ярости, на секунду, может быть, на две исказившую лицо доньи Селии, когда она услышала о предназначении реликвария.

Тяжелый. Даже очень. И большой, гораздо больше, чем помнилось Далмау. Священный предмет. Далмау засопел и сказал себе, что нет никакого Бога. Там же, в капелле, взял расшитые белые покровы, лежавшие на алтаре, и завернул крест. Схватил его и поспешил прочь. Впервые в жизни он что-то украл, но ведь дон Мануэль их унизил и разорил. Это распятие решит проблему. Он вышел, и в коридоре, в полутьме, заметил, как бросается в глаза белый сверток: на улице, во мраке ночи, он станет выделяться еще резче. Поняв это, Далмау вернулся, положил крест и открыл шкаф, где висели ризы, которые надевал священник, чаще всего преподобный Жазинт, служа мессу. Выбрал черную и завернул в нее крест. Выйдя из капеллы, вновь окунулся в покой и тишину. В доме хорошо пахло – воском, духами. Далмау глубоко вздохнул. Мерцание свечей в капелле едва достигало высоченных узорчатых потолков. Если, совершая преступление, Далмау и испытывал чувство вины, оно тотчас же улетучилось при виде богатства, которое в этом доме буквально кололо глаза. К швейной машинке и жалкой утвари его обитатели побрезговали бы прикоснуться. Дон Мануэль хотел навредить его матери, ведь его самого считали мертвым, а имущество Анастази конфисковали по чистой случайности. А в доме Хосефы единственной ценной вещью была швейная машинка.

Далмау плюнул в сторону капеллы: Церковь и ее адепты, миряне и клирики, только и делали, что создавали проблемы ему, его родным и близким. Потом направился к террасе, уже почти не таясь. Шел быстро, не обращая внимания на ночные шорохи, пока, проходя по коридору мимо просторных комнат, где спали члены семьи, не услышал продолжительный металлический звон; звук этот, разорвавший тишину, заставил Далмау отскочить назад и прижаться к стене. Он подумал было, не пуститься ли наутек, но с тяжелым крестом далеко не убежишь, да к тому же перебудишь весь дом. Далмау не знал, на что решиться, даже вспотел от волнения, но металлический звон разрешился журчаньем. Он с облегчением вздохнул: это дон Мануэль мочился в ночную вазу. Далмау направился дальше, к террасе, усмехаясь: от могучей струи учителя дом содрогнулся до основания.