Читаем Женщины Парижа полностью

Она уже решила было принять таблетку и погрузиться в сон, но потом передумала. Нет, она не уступит легкому пути снотворного. Не сейчас. Солен поднялась с постели и включила свет. Если уж она не может спать, она будет писать. Далеко-далеко отсюда, в Гвинее, маленький мальчик ждет вестей от матери. Ведь она пообещала Бинте, что напишет ему письмо. И она обязана это сделать. Она не должна ее разочаровать после того, что они пережили с ней вместе.

Компьютер включать она не стала. Ей показалось, что для такого письма машина неуместна. Некоторые письма пишутся только от руки. И диктует их только сердце.

Конечно, эта задача не из легких – быть публичным писателем. Ведь она до конца не представляла себе всей сложности этой миссии – общественный писатель, писарь, писец. И только сейчас она это поняла. Это означало предоставить кому-то другому свое перо, свою руку, свои слова, тому, кто в них нуждается. Это означало быть посредником, который просто отдает себя на время, не смея ни о чем судить или давать оценки.

Посредник – вот кто она.

Бинта уехала далеко от Гвинеи. И задача Солен – вернуть ее в ту страну, которую она покинула, воспроизвести мать для сына, и все это посредством верно найденных слов.

В нескольких граммах бумаги письма должен уместиться вес целой жизни. Оно должно быть тяжелым и легким одновременно. Непростая задача, подумала Солен, нелегко нести такую ответственность. Она подумала о том, что ей сумела передать Бинта, поведав свою историю. И она должна быть достойной этого. Она еще пока не знала, как ей за это взяться, но уже знала, что подойдет к этой задаче со всей серьезностью и честностью, использует весь запас своего интеллекта и весь спектр эмоций, какими соизволила наделить ее природа. А уж слова, она их обязательно найдет, пусть даже просидит без сна целую ночь.

И Солен очертя голову бросилась в пучину письма, точно водолаз, прыгнувший в море с вершины скалы. Писала, зачеркивала, правила, переписывала заново. Она не знала, как следовало обращаться к восьмилетнему ребенку, – ей не хватало жизненного опыта.

Она попыталась представить себе Халиду, воссоздать его черты из черт матери и младшей сестренки. И вдруг неожиданно она его увидела. Вот он – перед ней. И она стала шептать ему те самые слова, очень нежно, на ушко. Она говорила ему, как мама его любит, как она по нему тоскует. Что он – ее главное сокровище, ее гордость. И они обязательно скоро увидятся, совсем скоро, она ему обещает. Она рассказывала ему их историю, которая еще не была закончена, что они закончат ее вместе, они будут писать друг другу – он из Гвинеи, а она из Парижа. Она говорила, что у них с его сестренкой все хорошо, что здесь они в полной безопасности. Говорила еще, что думает о нем весь день, каждую минуту, даже по ночам. Что представляет, как он растет, становится сильным и красивым. Сказала, что очень сожалеет, что она сейчас не рядом с ним, но в ее мыслях они всегда рядом.

Всегда. Всегда рядом.

Пока она писала, с ней начало происходить нечто странное. Она словно перевоплотилась в Бинту. И перевоплотилась в Халиду тоже. Словно когда она писала это письмо, она стала одновременно и пишущим, и адресатом. Удивительное чувство, которого она раньше никогда не испытывала. Чувство, что ее поглотила жизнь другого человека, поглотила полностью, затянула.

И еще ей показалось, что пишет вовсе не она. Будто кто-то другой стоит у нее за плечом и нашептывает на ухо содержание письма. Фразы складывались сами собой – ясные, убедительные, они следовали одна за другой, образуя загадочное нерасторжимое единство. Слова эти словно были продиктованы невидимой музой, которая была по-человечески мудрей и масштабней ее как личность.

В Африке она никогда не была. Ее никогда не подвергали мучительным операциям, как африканских девочек. Она не знала материнства, не знала боли, связанной с потерей того, кого ты выносила и воспитала. Ей не пришлось пересекать Мали и Алжир, не приходилось прятаться в трюме судна с крохотной спеленутой девочкой у груди, не приходилось переживать многие дни и ночи, не имея во рту ни крошки хлеба, ни капли воды. Она не знала, что такое ужас и отчаяние от страха, что тебя вот-вот обнаружат и отправят обратно. Она не боялась, что ее жизнь может закончиться где-нибудь в черном мраке воды за бортом, ледяной черной воды, где погибло до нее уже столько людей.

Ничего из этого она не знала. Не знала об этом пути, который больше напоминал неравный бой со смертью, битву за жизнь.

А между тем слова ее выстраивались верно, и писала она правду. Они подчинялись ей так, словно вместо нее говорил голос Бинты, слившись с ее собственным голосом. Странное это было письмо, странным было слияние чужого голоса с ее собственным голосом, странным было смешение душевных порывов двух женщин, которое трансформировалось в повествование, где Солен отдавала ровно столько, сколько и получала.