Она очень сильно привязалась к горничной Зохре, к которой убегала, когда ссорилась с матерью. Та ее утешала грибиями, маленькими песочными печеньями, которые всегда держала в кармане халата. Сальма их просто обожала, эти алжирские миндальные сладости. Ей запомнились татуировки хной, покрывавшие лоб, подбородок и руки Зохры, которые, как та утверждала, уберегали от порчи. Она и по сей день трудилась во Дворце. Проработав в приюте более сорока лет, она считалась старейшей служащей. Зохра знала всех и вся и хранила секреты приютских. Говорила она мало, зато умела хорошо слушать. Зохра говорила, что если собрать все слезы тех, кто перед ней их проливал, можно было наполнить целый бассейн. К услугам Зохры прибегали также, чтобы улаживать ссоры. Старуха никогда не вставала на чью-либо сторону, была мудрой и беспристрастной. Пообщавшись с ней, даже самые вздорные и крикливые утихомиривались, становились мягче. Через несколько месяцев она должна была уйти на пенсию, а значит, целая страница истории Дворца будет навсегда перевернута. А вместе с ней уйдет в небытие и частичка детства Сальмы.

Имя Сальма на арабском языке означает «полноценная, с хорошим здоровьем». Своим именем она очень гордилась. Она рассказывала, что в ее краях женщины обычно лишены своих имен, своей идентичности. В афганском обществе те, кто не принадлежит к семье, не обязаны знать имен соседских женщин. Их зовут по именам мужей. Она либо «жена такого-то», либо «дочь такого-то», либо его сестра. В сомнительных случаях просто «женщина». У афганок вовсе нет своего места в общественном пространстве. Особенно актуальна эта традиция в сельской местности, где живет три четверти населения. И везде женщины этим недовольны, они борются за признание их идентичности, борются за свое право на существование.

Здесь, во Дворце, Сальма не была ни «сестрой», ни «дочерью». Она была просто самой собой – Сальмой. Она твердо стояла на ногах, и ей это очень нравилось. И она чувствовала огромную признательность по отношению к стране, которая приняла ее в свое лоно.

После десяти лет жизни во Дворце Сальма приобрела совсем другой статус. Теперь она была полноценной служащей – профессиональной ассистенткой – так называлась ее должность. На нее брали только тех работниц, которые имели личный опыт. По словам директрисы, у Сальмы был «уникальный личный опыт». Под этой размытой формулировкой скрывался тот факт, что она прекрасно понимала все муки, связанные с бродячей жизнью, со скитаниями по чужим землям, с нищетой, оторванностью от родных мест. То, что она пережила лично, имеет огромную ценность, сказала директриса, и Сальма даже этому удивилась. Она окончила специализированные курсы, после чего подписала трудовое соглашение, первый официальный документ в ее жизни.

Теперь Сальма уже не живет во Дворце. У нее собственная квартира, хорошая зарплата и почетная должность. И она очень благодарна за это судьбе. Она стала частью того мира, о котором всегда мечтала, мира тех, кто трудится, иными словами, приносит пользу и способствует движению общества по пути прогресса.

Ей трудно определить, что она чувствует, когда снова оказывается за стойкой приемной. Кстати, стойка осталась той же, что и двадцать лет назад. Вообще в приемной мало что изменилось, хотя недавно там сделали ремонт. Все то же расписание мероприятий, те же кресла для гостей. Она словно видит себя там возле матери с единственным чемоданом – их багажом, сохранившимся за время странствий. Их путешествие длилось много месяцев, и они очень устали.

Теперь она здесь фактически всем заправляет. Через нее проходят все прибывающие и уезжающие. Она принимает людей, дает им инструкции, выслушивает, так же как в свое время принимали, инструктировали и выслушивали их с матерью. Во Дворце она пользуется всеобщим уважением. Здесь Сальма обрела истинное спасение. И она хотела бы отплатить Дворцу от души, всем тем добром, которое подарила ей судьба.

Отныне главная – это она. Да, это она, говорит Сальма с гордостью. Она – хранительница Дворца.

Глава 14

В ту ночь Солен так и не смогла заснуть. Слишком много эмоций, слишком много мыслей не давали ей покоя. Она подумала о том, что сказала ей Сальма, выходя из японского ресторана: «Порой труднее, чем кажется, закрыть за собой двери Дворца. Оттуда всегда уносишь частичку себя».

Солен думала о Бинте, Сумейе, Синтии, Цветане, вязальщице, пожилой даме с кошелками. О Сальме тоже. Солен не представляла, что ей теперь со всем этим делать, с этими сломленными судьбами, исковерканными жизненными путями, доверенными ей чужими страданиями. Как теперь от этого освободиться? Как забыть? Как продолжать жить, будто ничего этого не существует?