И в этот момент, точно в этот момент, Солен почувствовала: стена между ними внезапно обрушилась. Бурные эмоции завладели ей. Прямо напротив Бинты она разразилась рыданиями, вернее, даже захлебнулась в переполнявших ее рыданиях. Это были не просто потоки слез, а что-то несравненно большее. В этих слезах было все: Джереми, ребенок, которого у них с ним никогда не будет, пинетки, которые она неизвестно почему купила. В них были страдания Таты, оскверненной в четыре года, была маленькая девочка с конфетами, был Халиду, оставшийся в Гвинее. И не только это, но еще и горе, которое переполняло ее, которое она больше не могла нести в себе, не могла больше прятать от посторонних глаз. И пришел час излить его на мир, выплеснуть все без остатка, извергнуть из головы, из своего тела целиком.

Ох, как же ей стало стыдно, стыдно рыдать перед этой женщиной, пережившей настоящий ад. Перед женщиной, которая вдруг обняла ее и стала утешать, как это могла делать только мать. Поплачь, сказала ей Тата, ну давай, поплачь. Тебе полегчает. Тогда Солен окончательно перестала сдерживаться, отпустив на свободу всю свою тяжесть, душевную и сердечную. Она словно стала кем-то иным – сплошным потоком горя, излившимся на плечо Таты, стала маленькой девочкой в ее взрослых материнских объятиях, она стала Халиду, Сумейей, стала всеми несчастными детьми в одном лице.

Такое с ней случилось впервые. Никогда и не перед кем она не показывала истинных чувств. Когда ее бросил Джереми, она ни словечка не сказала. Лишь сделала недоверчивое лицо, зато потом тайно плакала долгими бессонными ночами.

Но не здесь. Не сегодня. В объятиях этой женщины Солен утратила всякую сдержанность. Словно каким-то образом ощутила, что именно Бинта могла ее поддержать, понять лучше, чем кто-либо другой. Они почти не были знакомы, но стали вдруг очень близки, близки в этот самый момент. Словно сестры, которым нет нужды в словах. Никаких слов, только объятия и разделенный миг выплеска чувств.

Тут подошли «чаевницы». Удивленные, они не сводили глаз с Солен. Что могло тут произойти? Жестом Бинта сделала им знак отойти, как волчица, оберегающая детеныша. Дайте ей прийти в себя.

Одна из них – женщина, которой возместили два евро, – сходила за чашкой чая, вторая принесла бумажные платочки. Постепенно Солен начала успокаиваться. Глаза у нее были красные, распухшие. Какова ирония, подумала она, адвокатша в слезах посреди приюта для женщин в трудной ситуации. А ведь это она должна оказывать им помощь…

Плевать на правила, плевать на то, как нелепо это выглядит. У Солен возникло ощущение, что она освободилась от неподъемного груза, который несла уже много лет, слишком тяжелой брони, которую наконец-то сбросила здесь, у ног Бинты, в этом большом фойе. Она сразу почувствовала себя легкой, как физически, так и морально.

Благодаря выпитому чаю и бумажным платкам она скоро пришла в себя. Все это время Бинта о чем-то советовалась с африканками, обступившими ее тесным кружком. Нельзя оставлять ее одну, сказала Бинта остальным. Какое-то время они еще совещались, а потом Бинта подошла к Солен и произнесла решительным тоном:

Пойдешь вместе с нами на зумбу.

Глава 11

Париж, 1925 г.

Бланш вздрогнула под вязаной жакеткой. Альбен прав: ноябрьская ночь пробирала до костей. Холод проникал через кожу сапожек и подлезал под шерстяное пальто. Пронзал все тело, как лезвие ножа. Она больше не чувствовала ни ног, ни отяжелевших, промерзших рук. Пальцы шевелились с трудом. Но шевелить ими было необходимо. Сегодня она принимает участие в шествии команды «Полуночного супа» – новой атаки на голод и холод, которую они с Альбеном недавно придумали. Бланш решила сама проследить, как будут распределяться первые порции супа.

«Добрый вечер, госпожа генерал», – поприветствовала ее женщина-офицер.

Генерал. Бланш никак не могла привыкнуть, что к ней так обращаются. Нет, толики тщеславия она не была лишена, но сам титул вызывал у нее чувство особой гордости, в этом она могла бы признаться. Это было самое высокое офицерское звание в Армии спасения на национальном уровне. И титул, и ответственность они разделяли вместе с Альбеном, впрочем, как и все остальное. В общем, те, кого прежде именовали неопределенным собирательным «Пейроны», точно они составляли некое единство, оказались на вершине офицерской иерархии, став во главе национальной Армии спасения.