Читаем Женщины Парижа полностью

В особенности ее трогала судьба женщин. Все они были ее уличными сестрами, ее slum sisters[21], как их называли англичане. В каждой из них она узнавала себя. В каждой Бланш видела вариант ее самой, которую не пощадила жизнь. Разбитый горшок, который она так хотела бы склеить.

Часто Бланш вспоминала проститутку, которую встретила на бульваре де Ла-Виллет, в то время когда она была молоденьким курсантом, только что вступившим в Армию спасения. Сидя на скамейке в разорванном платье, женщина горько плакала. Очень взволнованная, Бланш подошла к ней и, охваченная внезапным порывом, крепко обняла ее. Ей больше нечего было предложить несчастной, кроме объятий, кроме этого ничтожного и грандиозного жеста, означавшего: я с тобой.

Бланш душой всегда была с ними. И в ту ледяную ноябрьскую ночь она продолжала делать обход своих бездомных. Альбен придет в ярость, когда она вернется лишь к утру, измученная до предела, задыхающаяся от кашля. Неважно. Она знает, что ее место здесь, а не в теплой постели. Кортеж с супом остановился в убогом предместье Тринадцатого округа, уродливом, как все, отмеченное печатью бедности. Только Бланш подошла к какому-то полуразвалившемуся бараку, как вдруг до нее донесся из темноты тоненький детский голосок. Она содрогнулась. Родившая шестерых детей, она не могла ошибиться – он принадлежал новорожденному. Бланш могла бы побиться об заклад, что младенцу не было и месяца. Пробравшись между картонными листами и вздувшимся толем, она разглядела на матрасе, лежавшем прямо на земле, крохотное тельце, дрожавшее от холода. Рядом с ним была молодая мать, бледная, невероятно худая. Да, ей приходится спать практически на улице с самого момента родов, сказала она, не переставая кашлять. Бланш взяла ребенка на руки, пытаясь его согреть. Нужно в больницу и как можно скорей, сказала она. Да я уже ходила, ответила молодая мать. Там нам места не нашлось.

Тогда Бланш решила поскорее отвести ее в женский приют на улице Фонтен-о-Руа, который они с Альбеном основали несколько лет назад. Расположенный в тупике, этот дом хорошо отапливался и предоставлял бездомным двести коек. В нем часто можно было найти работниц магазинов, уличных продавщиц безделушек и газет, работниц, оставшихся без семей, лишившихся работы служанок, недавно приехавших в Париж провинциалок, привлеченных миражами столицы. Ровно столько жертв жилищного кризиса, сколько большой город способен выплюнуть на ледяные мостовые.

Когда Бланш и молодая мать наконец прибыли на место, оказалось, что ничего невозможно сделать. Приют просто брали штурмом, призналась ей заведующая – женщина-офицер Армии спасения, поэтому они были вынуждены отказывать всем, кто к ним обращался. Вчера они отказали двумстам пятнадцати бездомным, например. Чтобы всех разместить, необходимы два или три подобных приюта, не меньше. Молодая мать, без кровинки в лице, крепче прижала к себе ребенка, который опять начал плакать. Какая-то нищенка, которой тоже не удалось раздобыть койку в тепле, кивнула на ребенка и бросила: «Теперь тебе осталось только выбросить его в сточную канаву!»

Фразу нищенки Бланш никогда не забудет. Эти слова будут ее преследовать вечно.

Отовсюду – из сумки, карманов – Бланш стала вытаскивать все, что находила: мелочь, купюры – и дала все это молодой матери. Может, этого ей хватит, чтобы найти приют на несколько ночей в какой-нибудь теплой харчевне. Это было всего лишь жалкое пожертвование, временное и призрачное. Бланш хорошо это знала. Рано или поздно женщина снова вернется в свою жалкую времянку Тринадцатого округа. Провожая взглядом удалявшуюся молодую мать с прижатым к груди ребенком, Бланш почувствовала, что силы готовы ее покинуть. Провести всю жизнь в борьбе, и ради чего, ради вот этого? Так значит, от этого «правого дела» нет никакого толка? Столько лет, проведенных в бесконечных сражениях против нищеты, столько лет безграничной веры в дело Армии спасения, и ради чего? Зачем все это продолжать? Ведь разве ребенок, умирающий от холода, это не воплощение всего человечества, которое она тщетно надеялась спасти? Это было поражение, провал, самое жестокое заблуждение, которое ей когда-либо доводилось переживать. Она хотела изменить мир! Какое тщеславие! Вся ее деятельность – это капля воды в океане людского горя. В тот момент все ей показалось бесполезным и напрасным.