Читаем Жена полностью

– О, миссис Каслман, погодите, – сказал он, стоя у нас на кухне. Я только что впустила его в дом; мы ждали, когда Джо спустится – ждать пришлось довольно долго. С тех пор, как к Джо пришла слава, он любил заставлять людей ждать. – Чуть не забыл. – (Ага, конечно, забыл он.) – Это вам. – Он достал из заднего кармана красивую старинную черно-белую открытку, раскрашенную вручную: девушки на сцене актового зала колледжа Смит, 1927 год. Надпись на обороте гласила: «Веселье в Нортроп-Хаусе».

– Нортроп! – воскликнула я. – Я там жила.

– Я знаю, – с улыбкой ответил он.

Если бы я увидела эту открытку, скажем, на блошином рынке, я бы сама ее себе купила. Подарок был выбран с умом, но я сразу прониклась антипатией к Боуну и почувствовала в нем смутную угрозу. Все время, пока он находился в доме, стоял на кухне в своих джинсах и сапогах из змеиной кожи и пил холодный чай, который я ему налила, мне было неуютно.

С тех пор, как у Джо вышла первая книга, вокруг него всегда вертелись молодые люди; они порхали, кружились и плясали рядом, но вместе с тем завидовали ему и втайне надеялись его обойти. Большинство из них писали свои романы – длинные, многословные книги с претензией на величие, тяжеловесные, как переношенные младенцы. Натаниэль Боун, как выяснилось, тоже писал роман, целых два года, но работа не шла. Он сам понял, что в книге, так сказать, «слишком много букв». «Слишком много мыслей», – сказал один его друг; такая критика не показалась Боуну обидной. «Не бросай это дело ни в коем случае», – продолжал друг, – «но может, попробуешь себя в документалистике?» Так Натаниэль Боун и оказался на пороге дома Джозефа Каслмана, которому писал еще с колледжа. Его первое письмо было адресовано в издательство; нам его переслали, когда Боун учился в Йеле на втором курсе.

Вчера мы с ребятами сидели в гостиной общежития и играли в ассоциации – надо было угадать известного человека по личным ассоциациям, например: на какое животное он похож? И я загадал вас, мистер Каслман. Вот какие у меня были ассоциации:

На какое животное похож этот человек? На пантеру.

А если бы он был драгоценным камнем? Был бы опалом.

А если бы он был одним из битлов? Джоном, естественно.

С каким музыкальным инструментом можно его сравнить? С фаготом.

Какое он блюдо? Кныш с гречневой кашей [26] и острым соусом.

Какая часть тела? Мозг.

Какой кухонный прибор? Электрический консервный нож.

Возможно, эти ответы покажутся вам бредом, но я все равно решил поделиться ими и выразить восхищение вашим творчеством, преданным фанатом которого я являюсь еще со старших классов, когда впервые прочел «Грецкий орех».

С наилучшими пожеланиями,

Натаниэль Боун

а/я 2701

Станция Йель

Джо ответил на письмо; смелость юноши его позабавила, и он поблагодарил его за то, что тот признал «неопровержимую истину – что в глубине души я пирог с гречневой кашей». На этом бы все и кончилось, если бы Натаниэль Боун не написал Джо снова, на этот раз уже не через издательство, а на обратный адрес, указанный на конверте. Он прислал ему курсовую работу, посвященную рассказу Джо «Сигаретное дерево» – критический анализ, показавшийся Джо умнее большинства рецензий на этот рассказ.

– Взгляни, – сказал он мне, и я тоже прочла работу Натаниэля и согласилась, что та очень проницательна. Однако мне показалось, что истинной темой работы являлся не рассказ Джо, а проницательность Натаниэля Боуна.

В последующие годы Боун продолжал иногда писать письма, восторгаться тем или иным романом, рассказом или статьей и делиться мыслями. Джо всегда отвечал кратким письмом с благодарностью. Мне надо было еще тогда понять, что Натаниэль Боун обхаживал его, стремясь занять в его мире особое место, но почему-то мне не пришло это в голову. Я считала его простым читателем, фанатом, юным поклонником, который был где-то там, далеко. Но он проявлял удивительную настойчивость и последовательность, стремился произвести впечатление на Джо своими знаниями, хорохорился перед ним, ослеплял его или пытался это сделать, хотя сам тоже был им ослеплен.