Читаем Жена полностью

Вскоре мы прилетели в Сайгон и высадились прямиком на окутанной смогом центральной улице; слева и справа тянулись дешевые бары и ночные клубы, прямо на улице с тележек торговали часами, сигаретами и хлопушками в ярких бумажных обертках – они напомнили мне ириски, что продавали на пляже в Атлантик-Сити. Мимо проезжали велорикши и везли своих одиноких пассажиров по зловонным улицам мимо ресторанов всех кухонь мира. Я представила грязные тесные кухоньки этих ресторанов с черными закопченными кастрюлями на плите и сморщенных вьетнамских старушек, размешивающих мутный бульон непонятного происхождения. Стоял февраль, жара, лютовали москиты, мои нейлоновые чулки липли к ногам. Нас должен был встретить автобус, но он опаздывал; мы, американцы, сбились в кучку, и вскоре нас окружили дети, которые клянчили деньги и весело предлагали нашим мужчинам «дёсево потлахаться». Джо отгонял их с неловкой усмешкой, но они возвращались, тянули мужчин за рукава и брючины.

На следующий день наша журналистская группа пролетела на вертолетах над деревьями и зелеными полями и направилась в западную часть города. Я села с Джо, Ли и ее мужем Рэймондом, тоже журналистом, но не таким известным, как его жена; мы были в тропических шлемах, защитных наушниках и солнечных очках, и мне казалось, что вертолет – тот же велорикша, только он везет своих привилегированных пассажиров по воздуху над грязью и суетой. Маленькие самолетики постоянно ныряли вниз, бросали бомбы в листву и снова взмывали вверх. Джо, Ли и Рэймонд что-то записывали в блокнотах и с видом знатоков обсуждали Вьетконг, хотя все мы на самом деле были туристами и впитывали все, что видели вокруг, чтобы потом вернуться в Штаты и только делать вид, что все знаем.

Нас повели на экскурсию по лагерю беженцев в Кам-Чау, который считался временным; тамошняя грязь потрясала. В кучах мусора и отходов рыскали свиньи в поисках чего-нибудь съедобного. В хижине рожала женщина и беспрестанно кричала; медик, которого к ней приставили, все спрашивал, есть ли у нас стерилизованная вода. «Прошу вас, пожалуйста», – умолял он, но воды у нас не было. Наш разговор напоминал диалог из абсурдистской драмы:

– Вода! Вода! Стерилизованная вода!

– Нет, у нас нет воды.

– Вода! Вода! Стерилизованная вода!

– Нет, у нас нет воды.

В лагере на две тысячи человек почти не было воды. В дверях стоял ребенок и кротко на нас смотрел. Рожающая женщина продолжала выкрикивать одни и те же слова, и наконец я не выдержала и попросила экскурсовода перевести.

– Она говорит, что хочет умереть, ей так больно, что она чувствует себя собакой, – ответил гид. – И просит пристрелить ее, как собаку.

Поскольку мне никто не запретил, я пошла и взяла ее за руку. Она взглянула на меня, и я сжала руку крепче. Мы держались за руки, пока не показалась макушка ее ребенка. Макушка, что за смешное слово, подумала я, глядя, как в расширяющееся отверстие проскальзывает череп с прилипшими к нему черными волосами, как нарисованными, и паутиной тонюсеньких вен; медик развернул плечики и помог им выйти, а потом мать взяла младенца за руку. Он родился, но его ждало бесславное будущее; ему теперь придется навек остаться в Кам-Чау, этой крысиной норе. Стерилизованную воду так никто и не нашел. Кто-то принес маленькую пластиковую упаковку заменителя сливок; мать откинула голову и выпила их. Ребенка приложили к груди, он тоже стал пить, и хотя мне хотелось остаться и помочь, чем только можно, мужчины сказали, что нам пора вылетать на базу морских пехотинцев, где нас обещали накормить четырехзвездочным обедом.

Остаток путешествия нас пичкали жизнерадостной пропагандой: на ядерном авианосце заверили, что стреляют лишь по военным объектам на севере, но мы смотрели на них, недоверчиво прищурившись, и не верили.

– Надеюсь, ты все запоминаешь, – сказал Джо в последний вечер, когда мы сидели в столовой и пили мартини из больших замороженных бокалов, формой напоминавших перевернутые лакированные соломенные шляпы велорикш.

– Пытаюсь, – ответила я и выглянула в окно в сайгонскую ночь, освещенную яркой луной. Шелестели пальмы, а где-то на базе из фонографа доносилась вкрадчивая мелодия «Безжалостного города». За прощальным ужином американские писатели и журналисты сбились в кучку и ели все, что перед ними поставили – стейки с кровью, запеченный картофель. Кое-кто уже прикидывал, как облечь увиденное в слова, из слов составить предложения, а из предложений – абзацы.

– Мы с Джоан – одна команда, – сказал Джо сидящим за нашим столиком. – Она – мои глаза и уши. Без нее я был бы никем.

– Повезло тебе, – сказал Рэймонд, муж-бесхребетник великолепной Ли.

– Я подобрала его в темном переулке, – пошутила я. – Он был весь кривой и косой. Нищий и убогий. – Джо обожал, когда я так шутила.

– Да, она подобрала меня, стряхнула пыль, а теперь сами видите, – сказал Джо. – Только благодаря ей я стал таким, какой есть.

– А Ли всегда была такой, какая есть, – заметил Рэймонд. – Она уже из утробы матери такой вышла. С карандашом за ухом.