Чуть позже напор воды улучшается, но я не могу избавиться от ощущения, что любая попытка совладать с жильем в старом фонде Нью-Йорка была бы абсурдна. Моя новая двуспальная кровать, которая стоит на первом этаже у лестницы два дня, уже провоняла. Нам требуется какое-то время, чтобы занести ее наверх, и пару раз Ребекка падает. Мы не препираемся, но сразу после удачного завершения операции яростно умываемся и выкуриваем одну сигарету на двоих на улице. Она дотрагивается до внутренней части моего запястья, и я чувствую, что могу расплакаться. «Не говори ему», – прошу я, и вернувшись в комнату, мы распиваем небольшую бутылку водки, которую я украла из мини-бара в «Мариотте»; пользуюсь проигрывателем соседки, чтобы включить пластинку, которая, несмотря на все предосторожности Эрика, деформировалась от жары. Пока мы пьем, то постоянно поправляем иглу, а когда темнеет, сдаемся; когда вместо музыки начинает звучать только потрескивание, мы обе замечаем, что сами неосознанно перешли на шипение. Изо рта у нас вылетают все более неразборчивые слова, пока мы кружимся вокруг друг друга как магниты с противоположным зарядом. Я сдерживаю в себе это раздражение, пока мы вновь не оказываемся на противоположных концах комнаты, и тогда я приказываю: «Не двигайся» – пожалуй, слишком громко. Когда она подчиняется, мне кажется, это удивляет нас обеих. Сразу после этого в воздухе повисает ожидание; слова, которыми мы обмениваемся, сведены к минимуму – мягкие, полные томление глаголы, горячие, жесткие спряжения. Я говорю ей раздеться, но велю не торопиться, отчасти потому, что готовлю краски, отчасти потому, что хочу провести время с телом, которое месяцами меня дразнило и открывалось понемногу. Когда Ребекка остается без одежды, я все еще ощущаю прежний порыв к сравнениям, но в целом ее тело похоже на кинжал, на тело женщины, которая провожает мертвых в последний путь. Она держится как человек, которого не интересует его собственная анатомическая драма, демонстрирует полное пренебрежение к своему телу. Это похоже на вызов. Я смешиваю краски, глубокие, сложные цвета: ржавчину, пепел, грязную бирюзу, – а потом беру ее лицо и растягиваю ей рот пальцами, чтобы увидеть зубы.

* * *

Она не протестует, и я сажаю ее в нужную мне позу; укладываю руки, сгибаю ноги, пока она не натягивается как струна. Здесь нет места застенчивым, затянувшимся прикосновениям, хотя я чувствую, что именно их она ждет, когда я прижимаю ладонь к ее спине, заставляя выгнуться. Меня поражают мягкие изгибы ее позвоночника, то, каким послушным кажется ее тело, сам возраст ее кажется чем-то ярким и вызывающим зависть. Я вижу ее самоотдачу, когда она приподнимается на цыпочки, – я специально выбрала сложную позу, – но когда я беру в руки палитру и занимаю свое место на полу, такое положение тела кажется слишком вымученным; не уверена, что даже в этом случае смогу верно его передать. Но потом я замечаю серьезность Ребекки, вижу, что она остается в том же положении, в которое я ее усадила, и работа начинается сама по себе.

Ее нагота великолепна и, перенесенная на холст, не кажется непристойной. В процессе свет в комнате меняется, и тени на картине начинают друг другу противоречить. Когда я поворачиваю холст, чтобы показать ей результат, она опускается на пятки и подносит руку ко рту. «О», – выдыхает она, а потом начинает медленно одеваться. Я отворачиваюсь, чтобы ее не смущать, но еще и потому, что на нее внезапно становится тяжело смотреть. Зазор между потворством желаниям и его последствиями настолько мал, что кажется неприличным наблюдать за тем, как она зашнуровывает ботинки. Но когда она готова, она не церемонится.

Не говоря ни слова, Ребекка покидает комнату.

Когда она уходит, я убираю картину куда подальше, чтобы не натыкаться на нее постоянно, и на мгновение мне кажется, что я разучилась быть одна. Это не значит, что мне нужна компания; просто хочется, чтобы мое присутствие замечала еще одна пара глаз. Приемлемое время переживаний по поводу того, что я брякнула врачам, прошло, но я по-прежнему размышляю о том, что имела в виду, когда сказала: я художник. Я думаю о картине в клинике и о волокнах холста, скрученных под слоем масла. Обо всех ингредиентах для красок, которые кто-то собирает ради того, чтобы они превратились в свет и тень на холстах. О пигментах, которые получают из песка и колоколов Кентерберри, о саже, вырвавшейся из огня и осевшей на гладких стенах пещер. Мы всегда находим способ задокументировать то, как нам удалось выжить, – или, в некоторых случаях, как не удалось. Я старалась запечатлеть непостижимое. Я превратила свой голод в ремесло; каждого, вошедшего в мою жизнь, сделала объектом пристального и даже неуместного наблюдения. И когда я остаюсь наедине с собой, вот чего я жду, – жду, что кто-то проделает то же самое со мной, безжалостно, сознательно перенесет меня на холст, чтобы, когда меня не станет, осталась хоть какая-то запись. Доказательство того, что я жила.

Благодарности