Читаем Жажда полностью

За неделю, потребовавшуюся для восстановления, я использую несколько упаковок толстых прокладок и чувствую себя как главный источник пищи какого-нибудь вампира: если в первые дни из меня выходят только темные сгустки крови, то потом начинается такое безжалостное кровотечение, что я начинаю считать себя богоравной хотя бы на том основании, что осталась в живых. В день, когда это прекращается, я получаю должность по внутренним коммуникациям, на собеседование для которой я ездила несколько недель назад, должность, которую я отчаянно не хочу, – но компания предлагает оплачиваемый отпуск по болезни, медицинскую страховку и бесплатный матрас, а менеджер по подбору персонала, чернокожая женщина, в середине разговора прямо говорит, чтобы я торговалась за зарплату, прежде чем согласиться, и поэтому я называю цифру примерно на пять тысяч больше, чем я, как мне кажется, стою, и она говорит только: «Очень хорошо».

Пока я жду оформления всех документов, мы с Ребеккой делаем еще больше шагов навстречу друг другу; пока мы буквально бок о бок проживаем последние дни, наша близость кажется смущающей, но вместе с тем необходимой нам обеим, даже несмотря на мою уверенность в том, что она рада, что ребенок не выжил. Даже в эти мгновения наибольшей близости всегда слышно эхо тикающих часов и ничто не вызывает чувства беспримесной радости. Я просыпаюсь утром и на секунду думаю, что я – это какой-то более счастливый человек, – а потом вспоминаю, где нахожусь.

Потом в течение дня мы все время где-то рядом друг с другом, наш язык общения скрытен и груб; говорим мы только когда остаемся наедине, и обе чувствуем, будто выстраиваем хрупкий замок из стекла. Иногда это кажется ужасным: мы как будто общаемся только потому, что знаем: скоро это закончится.

Я еду в Нью-Йорк и наблюдаю, как риелтор в спортивном костюме демонстрирует опцию слива в только что установленном унитазе. Застреваю в метро, пока другой риелтор ждет меня в Форест-Хиллз. На ветке F по моим ногам проползает крыса. И, конечно, повсюду младенцы. Измученные родители носят коляски вверх и вниз по лестницам в метро.

Когда я возвращаюсь в Нью-Джерси, у меня болит между ног.

Я распаковываю краски и натягиваю холст. Не тороплюсь с грунтом, разбавляю его водой, чтобы убедиться, что нет комков. Я решаю сделать прохладный фон, и пока он сохнет, чувствую, как начинаю нервничать; слишком внимательно выбираю кисти, на которых за время моей короткой беременности засохла краска.

Я сижу в темноте и думаю о врачах, проводивших чистку, и представляю, как дома они шлепают своих детей и курят сигареты. Интересно, часто ли незадолго до того, как подействует наркоз, пациентов спрашивают, чем они занимаются; действует ли он как сыворотка правды или нет. Мне хочется думать, что, когда я сказала, что я художник, это была не ложь. Но когда я начинаю писать, все как-то не так; я уже привыкла к ритму, который держала во время бессонницы, вызванной беременностью, когда прятала банки с маринованными артишоками под кроватью, чтобы устраивать безумные живописные марафоны до рассвета, который я во всех деталях и оттенках описывала ребенку, у которого еще даже не было ушей – «оранжевый, желтый, розовый». Сейчас я делаю то же самое почти на автомате и злюсь, когда себя на этом ловлю.

На рассвете я спускаюсь на кухню, накладываю в тарелку артишоки, прохожу по дому и выбираю несколько вещей, которые хочу забрать с собой: кружку Акилы с Капитаном Планетой, виниловую пластинку Эрика с песнями группы Bumblebee Unlimited и наполовину использованный флакон духов Ребекки с ароматом имбиря и бергамота. Я заворачиваю хрупкие вещи в джинсы и в девять утра тащу свои мешки к машине Ребекки. Утро серое и мрачное, кондиционер в машине сдох. Мы останавливаемся выпить кофе, рубашка на спине у Ребекки потемнела от пота. Я пытаюсь завязать светскую беседу, но она надевает солнцезащитные очки и бормочет: «Ага, да», хотя я не задаю вопросов, да и солнца нет. На радио на всех станциях одно шипение, и только когда мы доезжаем до Крайн-Хайтс и Ребекка глушит двигатель, я слышу голос, говорящий: «Только сегодня вечером». Мы поднимаемся в квартиру на шестом этаже, с новым туалетом и слишком дружелюбным котом. Я счастлива, что моей соседки, которая спрашивала, есть ли у меня аллергия на орехи, нет дома.

Ребекка проходится по квартире и возится с кранами. Опрыскав комнату аэрозолем от тараканов, я выхожу в коридор и обнаруживаю, что она все разобрала: хромированные, резиновые и силиконовые части аккуратно разложены на уже промокших бумажных полотенцах. «У тебя тут ужасный напор воды», – говорит она, и меня так и подмывает сказать, что ей следовало платить мне больше. Меня подмывает спросить, почему в ее эпизодических платежах было так много монет.