Она в последнее время до того привыкла, что все необычайное, касающееся дука и госпожи де Ламотт, относилось к Оресту, что и теперь у нее вырвалось невольное упоминание о нем.

– Да, я узнал об этом через Ореста! – просто ответил Саша Николаич, – потому что так оно и было на самом деле.

Теперь и княгиня Мария испытала над собой силу этого человека, в которую она должна была поверить, даже если и могла сомневаться до сих пор. Она совсем растерялась, точно над ней вдруг раскрылся потолок и этот страшный Орест слетел оттуда и воочию явился перед нею.

Раскинув руки, она беспомощно простонала:

– Как же это так? Опять, значит, он? Везде и всюду – он?!

Саша Николаич приблизился к Марии со стиснутыми руками и со сжатыми зубами, что явилось в нем рефлекторным движением от усилия сдержать в себе вспыхнувшее негодование.

Ведь она даже не отрицала своих слов!

Она всего лишь испугалась, откуда он узнал о них… Что же это за крайняя степень беззастенчивости и предательства!

Мария в это время была совсем подавлена фигурой Ореста, внезапно всплывшей перед ней в неожиданном ореоле.

– Скажите мне! – с расстановкой произнес Саша Николаич, – говорили вы это вашему мужу, или нет?!

Княгиня Мария мгновенно сообразила, что даже если она и станет отрицать, то вездесущий Орест узнает и уличит ее, и потому она, как будто повинуясь не своей воле, а воле вот этого Ореста, произнесла:

– Ну да, говорила!

– Ну так и уходите!.. – Не своим голосом взвизгнул Саша Николаич. – Уходите, уходите! – Повторил он несколько раз и, взявшись за голову, вышел из комнаты.

Княгиня Мария поняла, что Николаев теперь для нее потерян навсегда.

54. Глава, пока еще не совсем понятная

А виновник всех этих смут, передряг, открытий и катастроф Орест Беспалов пропадал в течение трех дней, пропивая «святую сумму…» Он честно заложил в ломбарде медальон невзирая даже на то, что случайно должен был узнать от Жанны, что в этом медальоне был ключ к уразумению молитвенника и, полученные деньги, конечно, пропил.

Анна Петровна в первый день ждала его возвращения, не выказывая нетерпения, сознавая даже, что всякие дела нужно исполнять обстоятельно и что Орест медлит именно потому, что он человек обстоятельный.

На второй день она начала беспокоиться, но не забила тревоги, потому что не знала, может быть, Ореста могло задержать что-нибудь другое… Она только то и дело посылала горничную узнать, возвратился он или нет.

Но когда Орест не явился и на третий день, тогда Анна Петровна испугалась, тем более, что вещь принадлежала не ей, была чужой, и ответственность всецело падала на нее, Анну Петровну. Старушка живо представила себе, как она не сможет найти ничего, что сказать Наденьке в оправдание, и поплакала по этому поводу, а потом посеменила мелкими шажками своей походки к сыну и рассказала ему в чем дело…

Саша Николаич ужасно рассердился.

– И зачем вы, маман, трогаете этого балбеса? – стал он выговаривать ей. – Разве вы не знаете, что это такое?.. Я его держу при себе только потому, что он без меня совсем спился с кругу, а вы ему даете такие поручения!..

– Ах, миленький, – оправдывалась Анна Петровна, – теперь-то я и сама вижу, что месье Орест такой, что ему нельзя поручить ничего. Но я подумала, что это же святая сумма!.. И так убедительно просила его и объяснила, что это именно – святая сумма!

– Ну а он пропил ее!

– В таком случае, нужно его немедленно разыскать и сказать в полицию, чтобы приняли меры…

– Нет, маман, теперь разыскивать Ореста бесполезно, потому что если он не является, то, значит, он в таком виде, что лишен всякого сознания! Он проспится, явится сам, и тогда я все выясню и сделаю! А жаловаться на него тоже нечего, потому что просто не надо было это давать ему!

– Но как же мне, миленький, быть перед Наденькой?

– Вот отвезите ей двадцать рублей и скажите, что это дали за медальон… вероятно, он больше и не стоит.

– Да, он был самый простенький!

– Ну вот и отлично! Скажите, что за него дали двадцать рублей, а потом уж мы разберемся…

А между тем протрезвевший Орест, как и рассчитывал Саша Николаич, явился к нему по собственному пробуждению. Вид у него был необычайно жалкий. Он, видимо, сильно страдал, разумеется, от винного перегара, а не от угрызений совести.

Лицо у Ореста было жалкое, сморщенное, голову он держал набок, руки беспомощно болтались как плети, и в особенности были трогательны непомерно поднятые, ради безукоризненного приличия и поэтому особенно короткие брюки Саши Николаича.

При всяком другом случае Николаев, увидев бы эту фигуру, наверняка расхохотался бы. Но тут он был крайне рассержен, потому что дело касалось не его, а посторонних, да еще не кого-нибудь, а Наденьки Заозерской. И в первый раз за все их долголетние отношения Саша Николаич накинулся на Ореста:

– Послушайте! Ведь это же из рук вон что такое!..

Орест протянул руку наподобие руки у статуи Петра

Великого работы Фальконе и произнес:

– Знаю! Понимаю! Свинство! Сам чувствую больше, чем вы можете выразить это!