Читаем Жанна де Ламотт полностью

Возле ее глаз Саша Николаич сразу же заметил морщинки, гусиные лапки, на которые прежде, очевидно, внимания не обращал.

Княгиня Мария пришла, откинула вуаль, села и заранее достала платочек, как будто знала, что заплачет.

И это было неприятно Саше Николаичу, который ужасно не любил женских слез.

«Ну, что она может сказать мне?» – грустно, бередя себе душу, думал он. Он словно бы глядел на черепки еще недавно нравившейся ему и дорогой для него вещи. Впрочем, в том-то и была вся суть, что княгиня Мария для него была только вещью, а он, безумец, не понимал этого!

– Я пришла к вам, – заговорила Мария тихим, упавшим голосом, так что трудно было узнать в ней прежнюю гордую и надменную даже княгиню Марию. Она пришла к Саше Николаичу, потому что не видела для себя иного выхода.

То, что произошло в кабинете ее мужа, и чего она стала тайной свидетельницей, открыло ей глаза на ее положение и страшно, сильно подействовало на нее.

Всякая загадочность, которую мы не можем объяснить себе, всякое явление, непонятное для нас непременно внушают нам как бы безотчетный страх перед неизвестным. И, чем невероятнее, непостижимее это непонятное, тем оно сильнее действует для нас.

Княгиня Мария не могла ни вообразить, ни представить себе, каким образом пьяный вечно Орест, которого она и знала-то всегда за пьяного и который смешными выходками выманивал у нее «моравидисы» на водку, каким образом этот Орест был самим дуком дель Асидо, да и такой женщиной как Жанна де Ламотт признан исключительным существом, силу которого они не только признавали, но и готовы были преклоняться перед ней.

Эти два совершенно противоположные представления об Оресте не могли совместиться в разуме княгини Марии, и она мысленно отмахивалась от думы об Оресте как от чего-то страшного.

Другое, более реальное, что узнала она, была несомненность того, что она и ее муж разорены, как сказал дук, и что у него нет средств для того, чтобы продолжать ту жизнь, которой они жили. Ведь дук сам говорил, что его единственная надежда на дело с Николаевым и на молитвенник с указанием на наследство маркизов де Турневиль. Пусть дук теперь говорит, что он еще готов бороться и не сдастся так легко (это Оресту-то, Оресту!), но княгиня Мария знала, что у него нет ни возможности, ни средств для борьбы, что, благодаря «краху в Париже», как он сам сказал, для него все уже потеряно…

А тут еще слова Жанны де Ламотт о том, что он – самозванный дук, что титулы не принадлежат ему; значит, они живут по подложным документам, и это может открыться, и остальные темные и тайные дела, на которые, очевидно, и ходил дук, переодетый стариком.

Для княгини Марии оставалось, по ее расчету, лишь одно: ответить согласием на отвергнутое было ею предложение Саши Николаича повенчаться с нею на том основании, что ее брак с этим дуком был только католический и закреплен гражданским актом во Франции.

Еще недавно Мария отвергла это предложение, потому что не хотела сменить свои титулы на скромную фамилию Николаева. Но теперь вместо этих титулов у нее могло явиться нравственное позорное клеймо, перед которым ничем не запятнанная фамилия Николаева была неизмеримо выше и почетнее.

И вот сама Мария отправилась к Саше Николаичу, вооруженная, как она думала, всеми чарами своей прелести, не подозревая того, что эти чары уже утратили для него всякое очарование.

Заговорив перед Николаевым, она расплакалась (для чего и был заранее приготовлен платок) и довольно связно и даже красиво рассказала о том, что она много-много думала обо всем, сказанном ей Сашей Николаичем, и о том, как глубоко был прав он, а не она.

Мария говорила, по-видимому, так искренне, так хорошо, что могла, вероятно, вот такой задушевностью повлиять и на менее доверчивого человека, чем Саша Николаич.

Только вся ее беда была в том, что она, как говорят, переборщила: слишком уж невинной, слишком непорочной прикинулась она.

Саша Николаич долго слушал княгиню Марию, в душе испытывая неподдельное чувство жалости. Но эта жалость была не к ней, не к самой княгине Марии и не к ее несчастьям, о которых она повествовала, но потому, как это в такой кажущейся прекрасной оболочке, может существовать такая несоответствующая этой оболочке душа!

– Неужели Вы все это искренне говорите, княгиня, – спросил Николаев, когда она, наконец, замолчала.

– Не называйте меня этим титулом – он мне теперь неприятен! – вздохнула Мария. – Разве вы имеете основание подозревать, что я говорю неправду?

Саша Николаич пожал плечами.

– Смотря как и когда!

– То есть, что вы этим хотите сказать?

– Например, правда ли то, когда вы сказали своему мужу после последнего нашего разговора у вас, что вы говорите так со мной только для того, чтобы получить от меня деньги?

Мария знала наверное, что сказала эту фразу с глазу на глаз и теперь до того была удивлена тем, что Саша Николаич говорил, повторив ее дословно, что, широко открыв глаза, подняла на него свой взор и сама не зная как проговорила: – Неужели и это узнал Орест?